После того как суррогатная мать родила нашего ребёнка, моя мама пришла в больницу поздравить нас — но, впервые увидев малышку, закричала: «Вы не можете оставить этого ребёнка!»
Я много лет думала, что нет боли сильнее, чем почти стать матерью — и в последний момент всё потерять. А потом, когда мне уже казалось, что эта глава наконец осталась позади, произошло то, что заставило меня усомниться абсолютно во всём.
Я перестала считать, сколько раз у нас ничего не получалось.
В какой-то момент ты просто перестаёшь спрашивать цифры, проценты и шансы.
Перестаёшь мучить себя вопросом, что именно сделала не так.
Я знала только одно: каждый раз, когда материнство оказывалось совсем рядом, оно снова ускользало у меня из рук.
Я перестала считать, сколько раз у нас ничего не получалось.
Мой муж, Дэниел, в те годы говорил мало. Он просто был рядом. Сидел со мной в коридорах клиник, отвозил домой после приёмов и держал за руку, когда слов уже не оставалось.
Мы перепробовали всё, чтобы я смогла забеременеть.
Бесконечные обследования
Назначения врачей
И расписания, которые полностью подчинили себе нашу жизнь
Но ничего не помогало. После нескольких выкидышей я почти смирилась с тем, что мечта стать матерью так и останется мечтой.
А потом всё изменилось.
Мы перепробовали всё, чтобы я смогла забеременеть.
Однажды вечером, после очередного тихого ужина, Дэниел вдруг сказал: «А что, если попробовать другой путь?»
Я сразу поняла, что он имеет в виду.
О суррогатном материнстве мы уже однажды говорили, но тогда отложили эту мысль — слишком много было неопределённости и страхов. Но в тот вечер мы уже не отмахнулись от этой идеи. Мы долго обсуждали её, говорили часами.
Что это будет значить для нас? Что может пойти не так?
И выдержим ли мы, если снова ничего не получится?
«А что, если попробовать другой путь?»
Впервые за долгое время наш разговор не закончился молчанием.
Он закончился решением. Мы собирались сделать это!
Но мы действовали очень осторожно и не торопились. Мы встречались со специалистами, юристами, координаторами. На каждом этапе кто-то объяснял нам детали и проверял документы.
Контракты были длинными. Дэниел перечитывал каждую строку по два раза. Я выделяла маркером всё, что не понимала. Мы задавали вопросы до тех пор, пока вопросов уже не оставалось.
Мы собирались сделать это!
Нашу суррогатную мать звали Мара. Она была спокойной, собранной и надёжной. Просто делала всё так, как было нужно.
С самого начала всё шло… слишком гладко.
Поначалу я не могла этому поверить. Даже на первом УЗИ я сидела и ждала, что вот-вот снова случится что-то плохое.
А потом специалист немного повернула экран и сказала: «Вот он».
Маленькое мерцание. Сердцебиение.
Поначалу я не могла этому поверить.
Я даже не поняла, что плачу, пока Дэниел, у которого тоже блестели глаза, тихо не сказал: «Эй… эй, всё хорошо».
Но это было не просто хорошо. Впервые всё казалось настоящим!
Мы с Дэниелом ходили на каждый приём и старались участвовать во всём, не переходя границ.
Каждая новость была хорошей.
Каждый анализ приходил в норме.
И постепенно я перестала жить в ожидании удара. Мы начали обсуждать имена и готовить дома комнату для ребёнка.
«Эй… эй, всё хорошо».
День, когда появилась Лили — имя, которое мы выбрали заранее, — я не забуду никогда. В палате было светло. Дэниел стоял почти неподвижно, будто боялся занять слишком много места в этом моменте. А потом раздался короткий, резкий крик.
«Она родилась», — сказала медсестра.
Мне положили её на руки, и я впервые по-настоящему почувствовала: моя мечта сбылась.
Лили была тёплой. Крошечной. Она дышала у меня на груди так спокойно, словно уже знала, где её место.
Дэниел наклонился ближе и прошептал: «Она идеальная».
«Она родилась».
В ту ночь я почти не спала от счастья и волнения.
А утром мы снова поспешили в больницу. Моя мама, Сьюзан, приехала вместе с нами.
Все эти годы она была рядом — звонила, приезжала, поддерживала молча, даже когда я не просила. Поэтому, услышав её голос в коридоре, я улыбнулась ещё до того, как она вошла. Мама появилась в палате уже с улыбкой на лице.
«Вот она», — тихо сказала мама.
Я чуть выпрямилась, будто показывала ей нечто самое важное в мире.
Мы снова поспешили в больницу.
«Мам… познакомься, это Лили».
Сьюзан подошла к кроватке и вдруг застыла, взглянув на внучку.
Её улыбка исчезла. Глаза впились в лицо Лили, будто мама пыталась понять что-то невозможное. Она смотрела на нашу малышку слишком долго.
Моё сердце начало бешено стучать.
«Мам… что случилось?»
Лицо у неё побледнело.
«Мам… познакомься, это Лили».
Моя мама, всегда такая мягкая и добрая, произнесла дрожащим голосом: «Вы не можете оставить этого ребёнка!»
Внутри меня всё похолодело.
«Что?»
Дэниел обернулся от окна и нахмурился, но я уже шагнула ближе к маме.
Она смотрела на меня так, как я никогда прежде не видела. В её глазах был страх.
Это было совсем на неё не похоже. Она ведь так долго ждала внучку.
«Вы не можете оставить этого ребёнка!»
«Мам, как ты вообще можешь такое говорить?»
Она подняла на меня взгляд и сказала: «Пожалуйста, послушай меня внимательно. Вы должны отказаться от неё, потому что…» Мама тяжело сглотнула, будто слова застряли у неё в горле. Потом указала рукой. «За ухом. Посмотри за её ухом».
Я нахмурилась. «О чём ты говоришь?»
«Просто… пожалуйста. Посмотри».
Что-то в её голосе заставило меня перестать спорить.
«За ухом. Посмотри за её ухом».
Я осторожно подняла Лили и чуть повернула её головку. И тогда увидела: маленькое пятнышко прямо за ухом. Я моргнула.
«Это просто родимое пятно—»
«Нет», — быстро сказала Сьюзан. «Не просто пятно».
Дэниел подошёл ближе. «Что происходит?»
Сьюзан посмотрела то на него, то на меня. «У тебя было такое же, когда ты родилась. Но ты была не единственной. Тогда я слышала и о других детях с такой отметиной. И не один раз».
Я застыла. «Это невозможно. У меня никогда не было—»
«Было», — перебила мама. «Ты просто не помнишь. Ты была слишком маленькой».
«Что происходит?»
Я покачала головой. «Я этого не помню».
«Его удалили по медицинским причинам. Небольшая процедура. Тебе едва исполнилось два года».
Я смотрела на неё в полном недоумении. «И какое это имеет отношение к Лили?»
Мама отступила на шаг и прижала ладонь ко лбу.
«Это значит, что что-то пошло не так».
Дэниел снова заговорил: «Что вы хотите сказать?»
«И какое это имеет отношение к Лили?»
Сьюзан посмотрела на него, потом снова на меня. «Я хочу сказать… что этот ребёнок может быть не тем, кем вы его считаете».
Мне показалось, что из лёгких выкачали весь воздух. «Это невозможно. Всё было оформлено правильно. Каждый этап—»
«Тогда проверьте», — резко сказала мама. «Поднимите документы. Свяжитесь с клиникой. Здесь что-то не сходится».
Я посмотрела на Лили. Она спала так мирно, что я осторожно положила её обратно.
«Но что именно мы должны проверить?» — тихо спросила я.
Мама замялась, потом сказала: «Я думаю, эта малышка связана со мной… так, как ты пока не понимаешь».
«Я хочу сказать… что этот ребёнок может быть не тем, кем вы его считаете».
Дэниел нахмурился. «Что это вообще значит?»
«Есть кое-что, чего я никогда тебе не рассказывала».
«Мам, что здесь происходит?»
«Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Мы не можем говорить об этом здесь».
Я не хотела выходить из палаты, но происходящее больше не имело никакого смысла.
Дэниел, должно быть, увидел это по моему лицу, потому что тихо сказал: «Я останусь с ней. Иди, выслушай маму».
«Есть кое-что, чего я никогда тебе не рассказывала».
Мама быстро пошла к зоне ожидания, где стояли пустые кресла. Там она остановилась и повернулась ко мне.
«Я не хотела поднимать эту тему. Только не так».
«Мам?»
Она смотрела на меня так, будто очень тщательно подбирала слова. «До твоего рождения… у нас с твоим отцом были сложные времена. Денег не хватало. Тогда существовала одна программа. Женщинам платили за донорство яйцеклеток».
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное.
«Женщинам платили за донорство яйцеклеток».
«Ты хочешь сказать… ты была донором?»
Она кивнула. «Я не думала, что это когда-нибудь будет иметь значение. Всё было анонимно. Без имён, без дальнейшей связи. Просто… я сделала это, чтобы мы пережили тот период. Но эти образцы хранили годами. Дольше, чем я предполагала».
«И какое это имеет отношение к Лили?»
Голос мамы стал напряжённым. «Потому что эта отметина… Клэр, я уже видела её раньше. Не только у тебя. После той программы я какое-то время поддерживала связь с клиникой. Меня несколько раз просили снова прийти, помочь с программой, и я видела некоторых детей. Возможно, Лили была создана с использованием одной из моих донорских яйцеклеток».
«Ты хочешь сказать… ты была донором?»
Я уставилась на неё. «Ты хочешь сказать… Лили не наша?»
«Я говорю, что вам нужно убедиться», — ответила мама. «Пока всё не зашло ещё дальше».
«Но всё было под контролем. Всё задокументировано. Такого просто не может быть—»
«Тогда докажите это. Поднимите всё снова. Поговорите с ними. Не стойте здесь и не гадайте».
Её слова напугали меня.
Но я не могла просто отмахнуться от них.
«Я уже видела её раньше».
Когда я вернулась в палату, Дэниел посмотрел на моё лицо и спросил: «Что нам нужно сделать?»
«Нужно проверить всё. Прямо сейчас».
В тот же день мы начали с того, что было у нас на руках: документы, письма, даты, каждый приём, каждое подтверждение.
Поначалу всё выглядело нормально.
Но вдруг Дэниел перестал прокручивать экран. «Клэр, посмотри сюда».
Я наклонилась ближе. Это был отчёт из клиники, на который раньше мы почти не обратили внимания.
«Нужно проверить всё. Прямо сейчас».
Обычное подтверждение.
Но внизу была маленькая пометка, которую легко было пропустить: «Образец был повторно промаркирован перед переносом».
Я нахмурилась. «Что это значит?»
«Это значит, что что-то меняли», — сказал Дэниел.
На следующее утро мы вернулись в клинику.
У стойки регистрации я сказала: «Нам нужно поговорить с кем-то по нашему делу. Сегодня».
«Образец был повторно промаркирован перед переносом».
Администратор замялась. «У вас назначена встреча?»
«Нет», — ответила я. «Но мы не уйдём, пока не получим ответы».
Похоже, мой тон подействовал, потому что она взяла телефон.
Через десять минут мы уже сидели напротив врача, которого я узнала. Доктора Харриса.
Он поздоровался вежливо, но я видела: он что-то знает.
«Мы сегодня утром пересмотрели ваше дело», — сказал он.
«У вас назначена встреча?»
«Пересмотрели?» — спросил Дэниел. «Почему?»
«Потому что есть момент, который необходимо прояснить».
Я наклонилась вперёд. «Говорите прямо».
Харрис вдохнул. «Во время хранения произошла проблема с маркировкой. Это случилось за несколько месяцев до переноса. Часть старых образцов заново внесли в каталог после обновления системы, и из-за этого повысился риск неправильной маркировки».
Я почувствовала, как леденеют руки.
«Какая именно проблема?» — спросил мой муж.
«Говорите прямо».
Доктор Харрис посмотрел мне прямо в глаза. «Эмбрион, который был перенесён вашей суррогатной матери, возможно, был создан не из вашего генетического материала. Мы пока не можем подтвердить источник… но, судя по записям партии, он может относиться к более ранней донорской группе».
Не из вашего генетического материала.
«Нет», — сказала я. «Это не… нет».
«На тот момент у нас не было подтверждения. Были несоответствия, но ничего окончательного. Мы начали внутреннюю проверку».
«Это не… нет».
«И вы нам ничего не сказали?!» — голос Дэниела стал жёстче.
«Мы всё ещё проверяли—»
«Вы обязаны были сказать», — перебила я.
Повисла тишина.
Потом я задала единственный вопрос, который имел значение. «Так чей это ребёнок?»
Харрис замялся. «Мы всё ещё пытаемся установить это. Существуют процедуры—»
«Так чей это ребёнок?»
Я поднялась. «Мне плевать на ваши процедуры. Это моя дочь!»
Доктор Харрис не стал спорить.
Мы вышли из клиники без ответов и всю дорогу до больницы ехали молча.
Когда мы приехали в больницу, мама уже была там.
«Ну?» — спросила она.
«Они подтвердили», — сказала я. «Произошла ошибка».
«Мне плевать на ваши процедуры».
Она ненадолго закрыла глаза.
Дэниел опёрся о стойку. «Они не знают, чей это был эмбрион».
Я посмотрела на кроватку. Лили спала.
«Она всё равно наша», — тихо сказала я.
Дэниел посмотрел на меня. «Клэр…»
«Мне всё равно, что они говорят. Мы были рядом с самого начала. Она наша!»
«Они не знают, чей это был эмбрион».
Мама подошла ближе. «Клэр… есть ещё кое-что».
Я посмотрела на неё. «Что теперь?»
Она помедлила.
Потом сказала: «Та программа донорства… это было не один раз. Я сдавала яйцеклетки несколько раз в разные периоды. И эта отметина появлялась не только у тебя. Врачи тогда говорили, что это может быть генетическая особенность, связанная с этой донорской линией».
Я уставилась на неё. «Ты думаешь, Лили появилась оттуда?»
«Клэр… есть ещё кое-что».
«Я думаю, это возможно», — сказала мама.
Дэниел смотрел то на неё, то на меня. «То есть вы хотите сказать—»
«Что она всё равно может быть связана с нашей семьёй», — закончила мама.
Я позволила этим словам осесть внутри.
Это было не то, что мы планировали. Не то, чего ждали. Но это было не пустое место.
Следующие несколько дней были заполнены звонками в клинику и разговорами с юристами.
«Я думаю, это возможно».
Нам предлагали варианты, процедуры и способы «урегулировать» ситуацию. Но ни один из них не казался правильным. Потому что каждое их решение начиналось с одной и той же мысли: будто Лили — ошибка, которую нужно исправить.
А я отказывалась смотреть на неё так.
Через неделю мы снова пришли в клинику — в последний раз.
Доктор Харрис опять сидел напротив нас. «Мы продолжим расследование. Если появится другая семья—»
«Мы не отдадим её», — сказала я, качая головой.
Лили — ошибка, которую нужно исправить.
Врач замолчал. «Вам стоит рассмотреть—»
«Я уже рассмотрела. Мы оба рассмотрели».
Дэниел кивнул рядом со мной. «Она наша дочь».
Доктор Харрис некоторое время смотрел на нас. Потом медленно кивнул. «Я понимаю. Мы закроем дело, если никто другой не предъявит прав».
В тот вечер, уже дома, мама стояла в дверях и смотрела, как я держу Лили на руках.
«Мы продолжим расследование».
«В одном я ошибалась», — вдруг сказала мама. «Я думала, что тебе нужно отказаться от неё, потому что боялась: моё прошлое всплывёт и будет преследовать тебя. Но теперь я вижу».
«Ох, мам…»
Она подошла ближе. «Ты стала её матерью в ту самую секунду, когда выбрала её. Ничто из этого ничего не меняет».
Я посмотрела на свою малышку. Потом снова на маму. «Нет. Не меняет».
И впервые с того момента, как мама вошла в ту больничную палату, мир снова перестал шататься.
«Ты стала её матерью в ту самую секунду, когда выбрала её».