Полковник медленно прижал сигарету к краю стола, раздавил её и только потом поднял на меня тяжёлый взгляд. Коротким движением он указал на стул напротив. Я сел, уже чувствуя, как внутри сгущается тревога. Просто так он не появлялся. Особенно с таким выражением лица.
— Вчера ночью ты устроил настоящий спектакль, — произнёс он ровным голосом. — Пятеро так называемых уважаемых людей. Среди них сын одного человека, у которого связи тянутся слишком далеко. Настолько далеко, что порой достают туда, куда даже нашим рукам добраться непросто.
Я ничего не ответил. Здесь слова были лишними.
— Тот парень, которого ты последним заставил опуститься на колени… — Вершинин выдержал паузу. — Его отец — Громов. Думаю, это имя тебе знакомо.
Знакомо. Ещё как знакомо. Его слышали все. Это была фамилия, которую без необходимости старались не произносить. Бизнесмен, благотворитель, серый кардинал с армией нужных людей в кабинетах, где решаются судьбы. Человек, который мог стереть чью-то жизнь так же легко, как стирают мел с доски.
— И что теперь? — спросил я.
Полковник криво усмехнулся.
— Теперь он хочет твою голову. Не буквально, конечно. Но твоя карьера, погоны, подразделение — всё это может рассыпаться. Звонки уже пошли. Меня подняли ночью.
Я откинулся на спинку стула. Странно, но страха не почувствовал. Только ледяную собранность.
— Я назад не отступлю, — сказал я негромко. — Повторись всё снова — поступил бы точно так же.
— Знаю, — Вершинин кивнул. — Потому ты сейчас здесь, а не в кабинете следователя. Но слушай внимательно: это уже не обычная ресторанная драка. Это партия, где ставки куда выше тех, к которым ты привык.
Он подался вперёд.
— Давить будут жёстко. Через родных. Через бумаги. Через старые дела. Найдут хоть одну трещину — ударят туда.
В груди неприятно сжалось. Лена.
— Её они не тронут, — произнёс я скорее для себя, чем для него.
— Тронут, если поймут, что это твоё слабое место, — резко ответил он. — Поэтому действовать надо раньше них.
Мы замолчали. За окном начинался серый день — тяжёлый, мутный, такой же вязкий, как мысли в голове.
— Что предлагаешь? — спросил я после паузы.
Полковник достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил её передо мной.
— На Громова у нас кое-что имеется. Неофициально. Связи, схемы, фамилии. Мы это не поднимали, потому что не было повода. Теперь повод появился.
Я раскрыл папку. Фотографии, распечатки, схемы — то самое, что обычно прячут глубоко и надёжно.
— Это война, — сказал я.
— Именно, — спокойно ответил он. — Но в этой войне ты не один.
Я закрыл папку и встал.
— Тогда ударим первыми.
Дома меня встретила тишина. Лена уже проснулась. Она сидела на кухне, укутанная в плед, с чашкой чая в ладонях. Когда она подняла глаза, я увидел в них остаток ночного страха.
Я сел рядом.
— Нам надо поговорить, — сказал я.
Она молча кивнула, сильнее сжав чашку.
Я рассказал всё. Без смягчений. Про того парня. Про его отца. Про то, что теперь может начаться.
Она слушала не перебивая. Когда я закончил, долго смотрела в окно, а потом тихо произнесла:
— Я знала, за кого выходила замуж.
Я удивлённо посмотрел на неё.
— Я не скажу, что мне не страшно, — продолжила она. — Страшно. Но я не хочу, чтобы из-за них ты стал другим. Потому что тогда это уже будешь не ты.
Эти слова оказались сильнее любой угрозы.
Я взял её ладонь в свою.
— Я тебя защищу.
— Я знаю, — сказала она.
Через три дня всё началось.
Сначала мелочи. Неожиданные проверки, странные звонки, незнакомые лица возле дома. Потом серьёзнее: попытка повесить дело на одного из моих людей. Давление на базу. Намёки, предупреждения.
А потом пришёл настоящий удар.
Вечером, когда я ехал домой, зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Твоей жены сейчас дома нет, — сказал тот самый молодой голос, холодный и насмешливый. — Интересно, где же она?
Кровь ударила в виски.
Я ничего не сказал. Просто резко развернул машину.
Через секунду пришло сообщение. Фото. Лена. Связанная. Живая.
И подпись: «Теперь всё по-настоящему».
Я остановился у обочины. На мгновение закрыл глаза.
Потом набрал номер.
— Поднимай всех, — сказал я. — Началось.
В эту секунду всё стало предельно простым.
Больше не существовало правил. Не существовало рамок. Осталась только одна цель.
Вернуть её.
И закончить это раз и навсегда.
Телефон в моей руке казался тяжелее пистолета. Я слушал короткие гудки и смотрел на снимок, где Лена сидела на бетонном полу, руки у неё были связаны за спиной. Свет падал сверху слишком резко, тени искажали лицо, делали его чужим, но глаза… глаза оставались живыми. Значит, время ещё было.
— Слушаю, — раздался голос Серебрякова.
— Через десять минут сбор. Полная готовность. Без лишних вопросов.
— Принял.
Я сбросил вызов и сразу набрал другой номер.
— Ковальчук, мне нужен разбор фотографии. Место, свет, фон, любые детали. Срочно.
— Уже беру в работу.