Дождь стучал по металлическому козырьку подъезда так резко, словно кто-то сыпал по нему мелкую гальку. Алина стояла на ступеньке под узким навесом, мокрая прядь прилипла к щеке, под мышкой была папка из нотариальной конторы, а внутри — то странное оцепенение, которое приходит не после громкого скандала, а после очень тихого предательства.
Игорь даже взгляда не опустил.
На нём было тёмное пальто с поднятым воротником, а на лице — злость человека, у которого только что вырвали из рук уже почти подсчитанную прибыль.
— А что я должен сказать? — сквозь зубы произнёс он. — Если твоя мать почти всё переписала на фонд, зачем нам дальше делать вид, что мы семья? Ты мне теперь не нужна. Собирай свои вещи и не устраивай спектакль.
Рядом с его локтем блеснул от дождя рукав чужого светлого плаща. Немного дальше, возле машины с включёнными фарами, стояла Лариса. Она не скрывалась. Не отворачивалась. Просто ждала, когда Алина наконец поймёт, что финал этой сцены уже давно сыграли без неё.
И в этот момент всё будто стихло.
Не на улице — там по-прежнему шуршали шины по лужам и дрожал трамвай где-то у перекрёстка. Тишина наступила внутри неё. Такая густая, что Алина вдруг услышала, как по водосточной трубе сбегает холодная вода, и почему-то именно этот звук пригвоздил её к ступеньке сильнее, чем любые слова Игоря.
Всего час назад они сидели в кабинете нотариуса. Наталья Самсонова ровным голосом, без лишней жалости, зачитывала завещание. Почти всё официальное имущество Раисы Ильиничны — часть инвестиционного портфеля, накопления, коммерческие бумаги — переходило благотворительному фонду, помогавшему детскому онкологическому отделению. Алина слушала, сцепив пальцы на коленях, и не ощущала ничего, кроме тяжёлой тупой боли по матери. Игорь сидел рядом, молчал, но слишком пристально смотрел на каждую страницу, будто ждал не упоминания фонда, а той самой суммы, которая должна была открыть перед ними новую жизнь.
Когда стало понятно, что этой двери не будет, он первым вышел из кабинета.
И теперь стоял перед ней у подъезда под проливным дождём и говорил так, будто их брак разрушило не его корыстолюбие, а неудачно составленное завещание.
— Ты этого ждал? — тихо спросила Алина. — Денег?
Он коротко усмехнулся.
— Только не изображай святую. Твоя мать прекрасно знала, что ты у неё единственная дочь. Было бы естественно. А теперь что нам делать? Питаться чувствами?
У машины Лариса сделала вид, что занята телефоном.
Алина снова посмотрела на мужа — пока ещё мужа — и впервые увидела его без того мягкого, удобного тумана, в котором прожила последние годы. Не обаятельного. Не надёжного. Не «сложного, но хорошего». А обычного расчётливого мужчину, который слишком рано решил, что уже получил доступ к чужому.
— Хорошо, — произнесла она. — Тогда отойди с дороги.
Он невольно отступил на шаг, будто такого тона от неё не ожидал.
— И что потом? К подруге пойдёшь? Комнату снимешь? Давай без этой гордости, Алина. В твоём возрасте одной не так уж весело.
Именно здесь он ошибся окончательно.
Потому что за его спиной, немного в стороне от света подъездной лампы, уже стоял Глеб Арсеньев. Высокий, в тёмной куртке, с чёрным кейсом и большим зонтом, по которому дождь шуршал глухо, будто по плотной ткани. Он не вмешивался, пока не услышал последнюю фразу.
— Алина Сергеевна, — спокойно сказал он, — Раиса Ильинична просила передать вам это именно в случае, если Игорь Дмитриевич скажет нечто подобное.
Игорь резко повернулся.
— А это ещё кто такой?
Глеб смотрел только на Алину.
— Я бы попросил вас поехать со мной. Остальное лучше обсуждать не здесь.
Она не сразу ответила. Просто смотрела на него, на кейс, на капли дождя на его рукаве — и вдруг вспомнила мать такой, какой давно не вспоминала: не больной, не измученной химией, не молчаливой у окна, а прежней. Главного бухгалтера с железной памятью, прямой спиной и привычкой просчитывать всё на два шага вперёд. Раиса Ильинична никогда не говорила лишнего. И если она оставила рядом с дочерью человека вроде Глеба, значит, это не было случайностью.
— Алина, — процедил Игорь, уже чувствуя, как почва начинает уходить из-под ног, — не устраивай представление.
Она повернулась к нему.
— Представление закончилось в тот момент, когда ты назвал мою цену.
И шагнула под зонт Глеба, даже не посмотрев в сторону Ларисы.
Новая квартира на Петроградской стороне пахла свежей штукатуркой, деревом и тишиной. Но это была не пугающая пустота. Это была пустота пространства, где никто ещё не успел оставить свои правила и чужую волю. Дом был новым, но не бездушным. В подъезде мягко горели лампы, лифт двигался почти бесшумно, на площадке стояли два одинаковых кашпо без цветов, словно и они ждали, когда здесь наконец начнётся настоящая жизнь.
Алина вошла в квартиру последней и на мгновение застыла в прихожей.
Однокомнатная, но большая. Светлая. С широким окном. Кухня с матовыми фасадами. В спальне ещё держался запах упаковочной плёнки, на подоконнике лежала связка ключей и конверт с её именем, написанным маминым почерком.