— Да отстань, мама! Как мне говорить, если ты меня, как мальчишку, отходила? — Тихон, высокий и крепкий, беспомощно уворачивался.
— Раньше думать надо было! А ты, отец, чего молчишь? — набросилась она уже на мужа.
— Права мать. Раньше надо было думать, — глухо сказал Лука Григорьевич из облака дыма. — Варя, садись.
Варвара села. Свёкор долго смотрел на неё печальными глазами, потом тихо спросил:
— Правда, что к матери уйти собралась? Значит, простить не можешь?
— Собралась. Сейчас Настеньку покормлю, узел соберу — и пойдём. Папа, может, подвезёте нас на телеге? А про прощение… Нет. Не могу. Душа разорвана, будто дышать нечем, — она снова заплакала, глядя на Тихона, и в этих слезах были и боль, и ярость.
— Варя, клянусь, больше никогда… Прости, — Тихон опустился перед ней на колени.
Она только покачала головой.
— Не могу. Ты самое святое предал. Ладно, позавтракаем уже у мамы.
Она хотела встать, но Лука Григорьевич мягко, однако крепко взял её за руку.
— Никуда ты не пойдёшь. Не думала же ты, что я позволю внучке мой дом покинуть? Тихон виноват — пусть сам теперь и ищет себе дорогу. Хоть к этой бесстыжей Симе идёт. А мы её ведь дочкой считали. Чего стоишь? — рявкнул он на сына. — Собирай вещи!
Собирался Тихон недолго. Пока он складывал в мешок свои немногие пожитки, Варвара с Матрёной сидели на завалинке. Молодая женщина плакала, а свекровь обнимала её и гладила по спине, как ребёнка.
Тихон ушёл. Для Варвары начались дни тяжёлой, липкой жалости со стороны всей деревни. От этого становилось только больнее. Даже родная мать с сёстрами пришли причитать и утешать, пока Варвара резко не оборвала их:
— Сами разберёмся! Всё у меня хорошо. В петлю не полезу, жалеть меня не надо!
Но через две недели мать снова прибежала с новостью, забыв о просьбе дочери. Повод был серьёзный: Тихон и Серафима уехали из села. Говорили — на заработки. Но все понимали: им стало стыдно людям в глаза смотреть.
Зима выдалась суровой и долгой, а тоска внутри Варвары была ещё холоднее. Но пришла весна, а вместе с ней — новые перемены: в селе началась коллективизация. Семья Луки Григорьевича всегда жила трудом, поэтому на новое хозяйство смотрела с осторожной надеждой. В ту же пору пришли перевод и письмо. Тихон прислал восемьдесят рублей и написал, что они с Серафимой добрались до Дальнего Востока, работают в порту, деньги теперь будет высылать постоянно.
Варвара не ответила. Письмо ему написала Матрёна — резкое, злое, полное материнской боли. А сама Варвара решила: нужно оформлять развод.
Дело оказалось долгим и унизительным. Тихон не приезжал, всё приходилось решать через бумаги, свидетелей и объяснения. Председатель сельсовета Степан Игнатьевич смотрел на неё с явным сочувствием.
— Понимаю я твою обиду, Варвара Лукинишна. Но по порядку и он должен заявление подать.
— Далеко он. Не приедет. Думаю, ему уже всё равно.
— А тебе зачем так спешить? Что тебе это даст?
— А вдруг я ещё замуж захочу, — горько усмехнулась она. — Почему ему с чужой женщиной можно жить, а мне нельзя?
— Тогда через суд пробуй. Дольше выйдет, зато надёжнее.
Варвара занялась разводом, а в доме тем временем прибавилась новая беда — тяжело занемог Лука Григорьевич. Слишком многое разом его подкосило: арест младшего сына, позор старшего, предательство Серафимы, которую он считал почти родной. Он подолгу сидел на завалинке, глядя в одну точку, потом начались боли. С каждым днём ему становилось хуже.
Однажды вечером, когда Варвара поила его травяным отваром, он взял её руку своей сухой горячей ладонью и тихо сказал:
— Завтра в сельсовет пойдём, дочка.
— Зачем, папа?
— Дом на тебя запишем. Если с нами что случится — ты здесь хозяйкой останешься. И Настенька.
— Что вы такое говорите? — испугалась Варвара. — Да не собирайтесь вы помирать. Вы ещё молодой.
— Болезни не спрашивают, молодой ты или старый. Был я у лекаря, знаю, что говорю. Слушай меня и не спорь, — он поморщился от боли. — Настя — внучка моя первая и единственная. Без крыши она не останется. И ты тоже. О будущем думать надо. Вернётся Тихон, не сложится у них, и куда тебе идти? К матери, где все друг у друга на голове сидят? Нет. Пусть Тихон себе угол ищет, раз сам виноват.
Варвара пыталась отказаться, говорила, что ей неловко, что Елисей когда-нибудь может вернуться и обидеться. Но старик только качал головой.
— У Елисея свой дом есть. Да и не усидит он там. Непоседа он, ветром подбитый. Снова куда-нибудь понесёт.
В сельсовет они пошли вместе. Степан Игнатьевич выслушал старика и кивнул:
— Воля твоя, Лука Григорьевич. Хочешь, чтобы дом за Варварой и внучкой числился, значит, так и будет.
— Так и хочу. Мы с Матрёной так хотим, — поправил он себя.
Так Варвара получила в этом доме не просто крышу над головой, а настоящую крепость под защитой свёкров. Теперь она знала: что бы ни случилось, у неё и дочери есть своё место, своя земля, свой угол. А что скажет Тихон, узнав, что родной дом больше не его, — ей стало всё равно.