— Тихон, не ходи больше к Серафиме один.
— Варя, ты что такое говоришь? — он приподнялся на локте.
— Просто пообещай. Если ей нужна помощь — пойдём вместе.
— Ревнуешь? — в его голосе прозвучала насмешка. — Ну что ты, Варенька. Ты же знаешь Елисея. Мне её жалко, вот и всё.
— Знаю. Только пока ты у неё заборы чинишь, у нас в сарае крыша течёт. Своим домом тоже заниматься надо. И женой, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Вот уж напридумывала. Она мне почти родня. Ох, Варя… Давай спать. Завтра рано подниматься. Всё настроение испортила своими подозрениями.
Тихон отвернулся. Варвара лежала в темноте и чувствовала, как стыд смешивается с болью. Может, и правда она всё выдумала? Может, просто устала? Она ведь знала: Тихону всегда нравились светловолосые, ясноглазые женщины. Такие, как она сама. А Серафима была смуглой, невысокой, тихой, без той яркой стати, которой когда-то гордилась Варвара.
Успокоив себя, она осторожно обняла мужа со спины и прошептала извинение. Тихон, не просыпаясь, притянул её ближе.
Новость об аресте Елисея обрушилась на семью, как зимняя буря. Он даже домой вернуться не успел. Через две недели после отъезда пришло известие: обвинён в халатности, по его вине пострадал человек. Приговор — пять лет исправительных работ.
— Сима, — пришла Варвара к невестке, чтобы поддержать её, — держись. Мы рядом. Поможем, чем сможем.
— Знаешь, Варя, — Серафима смотрела куда-то мимо неё, словно через мутное стекло, — а что изменилось? Я и раньше его неделями не видела. Месяцами. Всю жизнь будто вдова при живом муже.
— Не говори так, — мягко возразила Варвара. — Он всё-таки старался. Для дома, для тебя. Деньги привозил.
— Деньги? Да какие там деньги. Крохи. Разве на них проживёшь? Ничего, справлюсь. Вот только ребёнка бы мне, да видно, не судьба.
— Приходи к нам, если тяжело будет. А ребёнок ещё будет, успеете, — Варвара коснулась её плеча.
— Спасибо, — слабо улыбнулась Серафима. — Буду заходить.
Тихон, как старший брат, не мог оставить невестку одну. Сначала помогал по хозяйству: носил воду, колол дрова, поправлял огород. Варвара сама говорила, что Симе нужна помощь, и корила себя за прежние подозрения. Но вскоре тревога вернулась — ещё сильнее, чем прежде. Только что теперь сказать мужу? Как запретить то, на что сама будто дала согласие?
Однажды поздней осенью, когда Настенька уже крепко спала, а Тихона всё не было, Варвара не выдержала. Тёмное предчувствие вытолкнуло её из дома. Она накинула платок и вышла в ночную прохладу. Она почти знала, куда идти.
Тихо войдя во двор Серафимы, она услышала приглушённый смех. Окна были плотно закрыты, но звук всё равно пробивался наружу. Он доносился из горницы, где стояла широкая кровать.
Сердце в груди будто оборвалось. Варвара, почти не понимая, что делает, поднялась на завалинку, встала на цыпочки и заглянула в окно. Сквозь тонкую занавеску, в бледном лунном свете, она увидела их. Двух спящих людей. Тихона и Серафиму.
Она отшатнулась, словно её ударили в грудь. Едва устояла на ногах. Спустилась вниз, прислонилась лбом к ледяной стене сруба. Ни крика, ни стона не было — только слёзы молча текли по лицу, смывая последние остатки надежды. Потом она развернулась и пошла домой, ступая по хрустящему инею.
Она неподвижно сидела на лавке у печи, пока скрип калитки не сообщил о возвращении мужа. Тихон вошёл в избу, увидел её и остановился.
— Варя, ты чего не спишь? Сидишь, будто покойника увидела.
— Где ты был, Тихон?
— Как где? Я же говорил, к Симе зайду. Воды натаскать надо было.
— До самой ночи воду носил?
— Нет, — он отвёл взгляд. — Потом к Максиму зашёл. Посидели немного.
— Зачем ты врёшь, Тихон? — она подняла на него глаза, полные боли. — Девять лет мы с тобой жили душа в душу. Я с семнадцати лет рядом с тобой. Дочь тебе родила, дом держу, тебя берегу. А ты стоишь передо мной и лжёшь.
— Варя, ты чего? Что за мысли у тебя?
— Я видела. Всё видела. От неё ты пришёл. И пахнешь не домом, не работой, а ею.
— Ты себе что-то выдумала.
— Я смотрела в окно.
Тихон застыл. Тишина в избе стала тяжёлой, почти живой.
— Ты ведь не думаешь, что после этого ляжешь в нашу постель? — тихо сказала Варвара. — Сегодня будешь спать на печи. А утром я соберу вещи и уйду к матери.
— Варя, куда ты пойдёшь? — голос его дрогнул. — У твоей матери и так тесно: сёстры, брат с семьёй…
— В тесноте, да не в обиде, — ответила она, поднялась, расправила платье и с прямой спиной ушла в горницу.
Только там она позволила себе заплакать — тихо, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить за стеной дочь и свёкров.
Утром её разбудили приглушённые, но злые голоса. Варвара вышла в большую горницу и увидела Матрёну Васильевну. Та, с перекошенным от гнева лицом, хлестала Тихона мокрым полотенцем. В избе стоял густой запах махорки — Лука Григорьевич курил, хотя с рождения внучки почти не брал табака в рот.
— Говори! Сейчас же говори ей, бессовестный! — кричала Матрёна, и полотенце со свистом рассекало воздух.