Та самая папка, куда ещё с осени Лика постепенно складывала документы.
Свидетельство о браке.
Копии бумаг.
И заявление, которое она давно подготовила, но так и не решалась подать.
Где-то глубоко внутри оставалась надежда, что до этого всё же не дойдёт.
Лика положила папку прямо на кухонный стол, рядом с ноутбуком.
— Я подаю на развод.
Стас замер.
Даже Надежда Степановна перестала говорить.
— Что?
— Я развожусь с тобой, — повторила Лика. — И не из-за премии. Не из-за сервиза. И даже не из-за денег, которые ты перевёл своей сестре.
Она посмотрела мужу прямо в глаза.
— Я ухожу потому, что за семь лет брака ни разу не почувствовала, что для тебя мои чувства или мои интересы важнее мнения твоей матери. Каждый раз, когда между нами возникал спор, ты либо молчал, либо просил меня уступить. Даже сегодня ты вошёл сюда, услышал, как твоя мать на меня кричит, и первым делом решил объяснить мне, что я поступила неправильно.
Надежда Степановна стояла молча.
Кажется, только теперь до неё начало доходить, что скандал развивается совершенно не по тому сценарию, который она представляла.
Анжела тоже находилась рядом.
Всё это время она почти незаметно стояла в дверном проёме кухни.
Теперь девушка опустила глаза.
Стас смотрел на лежащую перед ним папку так, словно впервые видел эти документы.
Хотя они уже несколько месяцев лежали в дальнем углу шкафа.
Он просто никогда туда не заглядывал.
Наверное, как никогда по-настоящему не пытался задуматься, каково это — жить в семье и постоянно понимать, что твои интересы всегда оказываются на втором месте.
— Лика, подожди, — наконец произнёс он. — Давай спокойно поговорим. Всё же можно решить.
Она устало покачала головой.
— Стас, мы разговаривали семь лет.
Муж хотел что-то сказать, но она продолжила:
— Просто ты никогда не воспринимал мои слова всерьёз. Поэтому обсуждать теперь нечего.
Лика провела рукой по крышке нового ноутбука.
— Мне нужно закончить проект.
Слово «проект» она произнесла с лёгкой горькой усмешкой, посмотрев в сторону свекрови.
— К счастью, ноутбук у меня теперь есть.
Она взяла со стола папку.
Вышла из кухни.
Зашла в спальню.
И спокойно закрыла дверь.
Не хлопнула.
Не устроила очередной скандал.
Просто закрыла.
Потому что разговор действительно закончился.
За дверью ещё долго доносились приглушённые голоса.
Надежда Степановна то начинала оправдываться, то снова возмущалась.
Анжела что-то тихо говорила в свою защиту.
Стас почти не отвечал.
Лика сидела на краю кровати.
Рядом лежал новый ноутбук.
Она ожидала почувствовать гнев.
Или страх.
Или хотя бы сожаление.
Но вместо этого появилось совершенно другое чувство.
Облегчение.
Лёгкое, почти невесомое.
Впервые за много лет ей больше не нужно было выбирать между собственными потребностями и желанием понравиться семье мужа.
Не нужно было доказывать, что её работа тоже важна.
Что её деньги принадлежат ей.
Что её желания не менее значимы, чем желания Анжелы или Надежды Степановны.
Сервиз ей, конечно, было немного жаль.
Но не из-за фарфора.
И даже не из-за его стоимости.
Скорее потому, что он вдруг стал символом всех тех лет, которые Лика потратила, пытаясь стать частью семьи, где ей действительно находили место лишь при одном условии — пока она была удобной и ничего не требовала для себя.
Фарфоровые чашки при желании можно было купить снова.
Можно было найти другой старинный набор.
Можно было даже однажды приобрести практически такой же сервиз.
А вот доверие, разрушенное годами молчания мужа, купить заново было невозможно.
В тот вечер Лика впервые за очень долгое время легла спать одна.
Стас так и не пришёл поговорить.
Не постучал в дверь.
Не извинился.
Дом постепенно погрузился в полную тишину.
И именно в этой тишине, без криков, без требований, без бесконечных оправданий и просьб «пойти навстречу», Лика неожиданно ясно поняла одну вещь.
Пожалуй, впервые за последние семь лет она действительно сделала выбор в пользу самой себя.