Но я уже была готова. Я сама позвонила юристу. Все документы были оформлены на меня. Ещё при жизни Орест позаботился о том, чтобы я не осталась без защиты.
Когда сын понял, что запугать меня не получится, его лицо изменилось. В тот момент он уже совсем не был похож на моего мальчика. Передо мной стоял чужой человек, который потерял то, что давно мысленно считал своим.
Они начали собирать вещи. Невестка молчала. Дети ничего не понимали. Я обняла их, поцеловала и тихо сказала:
— Вы всегда останетесь моими внуками.
А вот сыну в глаза я посмотреть не смогла.
Дверь за ними закрылась, и квартира снова погрузилась в тишину. Только теперь эта тишина была другой. Да, она болела. Да, она давила. Но в ней появилось спокойствие.
Теперь родственники обвиняют меня. Говорят, что я жестокая, что разрушила семью, что нормальная мать так не поступает.
Но никто не спрашивает, почему мой сын хотел отнять у меня единственное, что осталось после мужа. Никто не спрашивает, почему я должна доживать свои годы в страхе, шуме и унижении. Никто не спрашивает, каково это — проснуться однажды и понять, что родной сын уже делит твою квартиру, пока ты ещё жива.
Я всё равно люблю своего сына. И каждый день скучаю по внукам. Но любовь не означает, что нужно позволять вытирать о себя ноги. Любовь не обязана быть жертвой. Любовь не должна превращаться в разрешение пользоваться тобой.
Да, я выгнала их из своей квартиры. Возможно, ещё долго вся семья будет считать виноватой именно меня.
Но впервые за долгое время я снова могу свободно дышать в собственном доме.