Дни превратились в вязкую серую массу.
Тамара почти не вставала.
Лежала на диване, вытаскивала из большого пакета дешёвые карамельки, медленно рассасывала их и смотрела в потолок.
Иногда ей представлялось, что она уже стала частью обстановки — такой же ненужной и неподвижной, как старая тумбочка в углу.
— Кирилл, может, маму кому-нибудь показать? — шептала Наташа мужу на кухне.
Но в старой хрущёвке шёпот существовал только для тех, кто притворялся, что ничего не слышит.
— Какому-нибудь психологу, — продолжала невестка. — Она уже третью неделю практически не выходит из комнаты.
— Наташ, ей нужно пережить всё это. Отец ушёл, квартиру продали, деньги разделили. Для неё это огромный удар.
— Я понимаю. Но она почти ничего нормального не ест. Одни конфеты. За собой перестала следить. Я не могу постоянно за ней убирать, у меня двое маленьких детей.
— Она моя мать.
— Я знаю, Кирилл. Я люблю твою маму и всегда нормально к ней относилась. Но нас теперь пятеро в двух комнатах. Кто-то должен наконец с ней поговорить.
В тот же вечер Кирилл сел рядом с матерью.
Положил ладонь ей на плечо.
Тамара лежала в выцветшем чужом халате. Когда-то он был зелёным, а теперь приобрёл странный болотный оттенок.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Мам, не нормально. Ты уже почти месяц лежишь. Может, стоит поговорить с кем-нибудь?
— С кем, Кирюш? — она медленно повернула голову. — С психологом, который будет делать умное лицо, кивать и записывать мои слова в блокнот? Мне не психолог нужен. Мне надо понять, каким образом я прожила пятьдесят лет и в итоге оказалась на чужом диване рядом с пакетом карамели.
— Мам, он не чужой. Это наш дом. Значит, и твой.
— Нет, сынок. Мой дом был в той квартире, которую мы продали, чтобы твой отец получил деньги на новую счастливую жизнь со своей Жанной. А здесь я просто временно занимаю несколько квадратных метров.
Кирилл ничего не ответил.
Он никогда не умел спорить с матерью в те минуты, когда она говорила спокойно.
Особенно если понимал, что она права.
На четвёртой неделе произошло событие, которое позднее Тамара называла «встречей с зеркалом».
Ночью ей захотелось пить.
Она поднялась, прошла по коридору и случайно остановилась напротив большого зеркала, висевшего возле входной двери.
Сначала она даже не сразу поняла, кто на неё смотрит.
В отражении стояла отёкшая женщина с сероватым лицом. Тусклые длинные волосы спутались. На ней висел бесформенный халат. Взгляд был пустой, словно внутри давно выключили свет.
Тамара Сергеевна смотрела на себя несколько долгих минут.
А потом так сильно стиснула зубы, что заболели скулы.
Но это была уже не жалость.
Не боль.
Не желание пожалеть несчастную брошенную женщину.
Это была ярость.
Настоящая, горячая, почти физическая.
И впервые злость была направлена не на Геннадия.
На себя.
На то, во что она позволила себя превратить.
На следующее утро Тамара вошла на кухню.
Наташа кормила младшего кашей, а Стёпа старательно размазывал масло по куску хлеба.
— Наташа, у тебя сохранился телефон парикмахерши? Ты рассказывала, что к тебе кто-то домой приходит.
Невестка едва не выронила ложку.
— Да. Женя. Она тут неподалёку живёт. А зачем?
— Хочу снова стать похожей на живого человека.
Женя пришла уже после обеда.
Это была весёлая круглолицая женщина с несколькими фиолетовыми прядями и удивительной способностью разговаривать так быстро, словно каждое следующее слово пыталось обогнать предыдущее.
Она принесла большой чемоданчик, разложила на кухонном столе расчёски, ножницы, кисти и внимательно посмотрела на Тамару Сергеевну.
— Так. Что делаем?
— Убираем всё.
— В смысле?
— Стрижём коротко. Почти ёжик. И хочу платиновый цвет.
Женя приподняла брови.
— Серьёзно? У вас волосы ниже плеч. Совсем не жалко?
— Жалко бывает терять что-нибудь ценное. А это сейчас просто груз. От него нужно избавиться. Режь.
Женя улыбнулась и звонко щёлкнула ножницами.
— Ох, знаете, сколько ко мне женщин после разводов приходит? Или после большого скандала? Почти каждая садится и говорит: «Убирай всё». Только потом некоторые начинают плакать. Вы точно не будете?
— Всё, что могла, я уже выплакала. Режь.
Длинные пряди одна за другой скользили вниз.
Тамара смотрела, как они ложатся на пол, и ей почему-то казалось, будто вместе с волосами от неё отваливается прежняя жизнь.
Один тяжёлый кусок за другим.
Каждый щелчок ножниц приносил странное облегчение.
— Теперь красим, — бодро объявила Женя. — Сразу предупреждаю: платина — решение смелое. Можно стать визуально моложе лет на десять. Или наглее на те же десять.
— Оба результата меня полностью устраивают.
Спустя несколько часов Женя развернула кресло к зеркалу.
Тамара Сергеевна увидела женщину, которую словно никогда прежде не встречала.
Короткие серебристо-платиновые волосы открывали скулы. Лицо стало выразительнее. Даже глаза будто потемнели и ожили.
Она выглядела дерзко.