— Лена, давай поговорим наедине.
— Нет.
— Это касается только нас.
— Ты сам сделал так, что это касается уже не только нас.
— Я могу всё объяснить.
— Хорошо. Объясняй здесь.
Он оглянулся.
— Перед всеми?
— Ты же не стеснялся ехать с Натальей в одном купе прямо у меня на глазах.
Он сжал челюсти.
— У нас с тобой давно были проблемы.
Я даже не удивилась.
Вот оно.
Классическая фраза.
— Какие именно?
— Ты постоянно работала.
— Мы вместе ведём химчистку.
— После беременности ты сильно изменилась.
Я посмотрела на свой живот.
— Даже интересно почему.
Пётр Николаевич отвернулся.
Даже ему стало неловко.
Андрей продолжил:
— Наталья меня понимала.
Максим тихо спросил:
— А меня она когда перестала понимать?
Андрей замолчал.
Я медленно поднялась.
Спина болела после дороги, да и беременность уже ощущалась сильнее.
— Андрей, я не хочу выяснять, кто кого недостаточно хорошо понимал.
Он посмотрел на меня.
— Чего ты хочешь?
— Ничего.
— В смысле?
— От тебя мне больше ничего не нужно.
— Лена…
— Я тоже поговорила с юристом.
Это была правда.
После разговора с Максимом я получила консультацию и для себя.
Я прекрасно понимала, что наш общий бизнес, имущество и остальные вопросы не решатся одной красивой фразой в гостиной.
И не собиралась устраивать никакого самосуда.
Всё должно было проходить официально.
Документы.
Финансовые вопросы.
Соглашения или суд.
Но одно решение я уже приняла самостоятельно.
— Я подаю на развод.
Андрей побледнел.
— Ты не можешь принимать такое решение сейчас. Ты беременна.
Мне едва удалось не рассмеяться.
— Опять вспомнил.
— О чём?
— О том, что я беременна.
Он замолчал.
— Когда я должна была стоять в холодном вагоне, моя беременность тебя не беспокоила. Когда ты просил меня бегать за горячей едой для тебя и твоей любовницы — тоже. А теперь моя беременность вдруг стала причиной, почему я не могу уйти от тебя.
— Не называй её так.
В комнате стало тихо.
Я внимательно посмотрела на Андрея.
— Что?
Он понял свою ошибку.
Но было уже поздно.
— Не называть Наталью твоей любовницей?
— Я не это имел в виду.
— Именно это.
Максим горько рассмеялся.
— Даже сейчас ты её защищаешь.
Андрей больше ничего не сказал.
В тот год семейного праздника не получилось.
По крайней мере такого, каким его представляла их семья.
Наталья уехала.
Максим с ней не поехал.
Андрей ещё несколько раз пытался со мной поговорить.
Я согласилась только один раз.
На следующий день.
В присутствии его родителей.
Он извинялся.
Говорил, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.
Что испугался будущего отцовства.
Что Наталья просто оказалась рядом в его «слабый момент».
Я спросила:
— И сколько длился этот слабый момент?
Он промолчал.
— Три месяца? Четыре?
Тишина.
— Слабый момент не бронирует гостиницы несколько месяцев подряд, Андрей.
После этого обсуждать особенно было нечего.
В наш город мы возвращались отдельно.
На этот раз я летела одна.
В удобном кресле.
С водой.
С пледом.
И без человека, считавшего совершенно нормальным сказать беременной жене: «постоишь».
После возвращения мы начали разделять личную жизнь и бизнес.
Это оказалось непросто.
Химчистку мы создавали вместе.
В неё были вложены годы нашей работы.
Клиентская база.
Оборудование.
Договоры аренды.
Банковские счета.
Мне не хотелось уничтожать дело только потому, что закончился наш брак.
Поэтому мы решали всё с помощью бухгалтеров и юристов.
Без эффектной мести.
Без переписывания бизнеса за одну ночь.
Без внезапных «пропавших» миллионов.
Просто два взрослых человека официально делили то, что когда-то создали вместе.
Максим тоже подал на развод.
Иногда мы переписывались.
Не потому, что пытались сблизиться.
Просто оба оказались втянуты в одну невероятно странную ситуацию.
Однажды он написал:
«Я всё время вспоминаю тот поезд».
Я ответила:
«Я тоже».
«Как Андрей вообще мог оставить тебя без места?»
Я долго смотрела на сообщение.
А потом написала:
«Потому что был уверен, что я всё равно останусь».
Вот в этом и заключалась главная суть.
Не только той поездки.
А всего нашего брака.
Андрей был уверен, что я останусь.
После лжи.
После унижений.
После измены.
После каждого маленького эпизода, когда мои потребности становились менее важными, чем его удобство.
Он был убеждён:
Лена поворчит.
Возможно, поплачет.
А потом останется.
И я сама годами приучала его к этому.
Софийка родилась весной.
Здоровая.
Громкая.
С тёмными волосами.
Когда мне впервые положили её на грудь, я плакала.
Не из-за Андрея.
Не из-за развода.
А потому, что смотрела на свою дочь и очень ясно поняла, какой матерью хочу быть.
Я не могла пообещать ей жизнь без боли.
Этого не может обещать никто.
Но кое-что другое я могла ей дать.