Свекровь вошла в квартиру первой, хотя её вещей здесь никогда не было. Она оглядела коробки в прихожей и сразу сказала:
– Вот до чего ты довела. Мужа выгоняешь, брата подставила, мать на лекарства посадила.
– Роман забирает свои вещи, – ответила я. – Разговоры об Антоне закончены.
– Удобно. Сначала семью развалила, а теперь разговоры закончены.
Роман молча собирал книги, зарядки, две куртки, монитор и папку с рабочими бумагами. Я заранее положила на стол список: что он забирает, что остаётся, какие ключи возвращает. Это не было красивым жестом. Просто я больше не хотела потом слушать, что «пропали документы» или «ты удерживаешь мои вещи».
Нина Павловна увидела список и усмехнулась:
– Уже и опись устроила. Не жена, а кладовщица.
– После истории с моим паспортом иначе нельзя.
Роман посмотрел на мать:
– Мам, хватит.
Она резко повернулась к нему:
– Ты ещё её защищай. Она тебя без квартиры оставляет.
– Квартира была моей до брака, – сказала я. – И останется моей после развода.
Нина Павловна подошла к полке и взяла мой договор на квартиру. Видимо, хотела убедиться, что я не просто говорю.
– Положите на место, – сказала я.
– Я только посмотрю.
– Нет. Мои документы вы не трогаете.
Роман подошёл и забрал у неё листы.
– Мам, положи.
Это был первый раз, когда он остановил не меня, а её. Но теперь это уже ничего не меняло. Он не защитил меня тогда, когда защита была действительно нужна. Сейчас он просто спасал остатки собственного достоинства.
Перед уходом Роман оставил ключи на тумбе. Я проверила связку при нём: ключ от подъезда, от квартиры, от почтового ящика. Он поморщился, но ничего не сказал.
– Ты правда всё решила? – спросил он у двери.
– Да.
– Даже если Антона лишат прав?
– Это решать не мне.
– Даже если я больше не вернусь?
Раньше такой вопрос выбил бы меня из равновесия. Я стала бы объяснять, что не хотела разрушать брак, что мне больно, что всё могло сложиться иначе. Теперь я просто посмотрела на коробки у лифта.
– Ты уже всё выбрал, когда попросил меня стать виновной.
Он ничего не ответил. Нина Павловна в лифте громко говорила кому-то по телефону, что я «поставила бумажки выше семьи». Двери закрылись на середине её фразы.
Через два дня Денис Аркадьевич прислал сообщение: «По ДТП ваша позиция подтверждается: вы собственник автомобиля, но не водитель. Копии документов храните. На устные уговоры не реагируйте».
Мария Крылова тоже написала мне. Коротко, без лишних эмоций: «Спасибо, что не сказали, будто за рулём были вы». Я ответила: «Я сказала то, что видела и знала». Больше мы не переписывались.
Вечером двенадцатого июня Роман приехал один. Позвонил в дверь, хотя ключи уже вернул. Я открыла, но в квартиру его не пригласила.
– Я хотел поговорить, – сказал он.
– Говори здесь.
Он посмотрел на лестничную площадку, на закрытую дверь соседей, потом устало произнёс:
– Антон официально всё признал. Последствия будут. Мама со мной не разговаривает. Ты довольна?
– Нет.
– Тогда зачем всё это было?
– Чтобы я не стала виновной за то, чего не делала.
Он опустил взгляд.
– Я тогда перегнул.
– Ты не перегнул. Ты показал, как собирался решить проблему: взять мою машину, мой паспорт, мою подпись и мою репутацию. А потом назвать это семьёй.
Роман молчал. В этот раз у него не было ни матери на громкой связи, ни Антона за спиной, ни моих документов на столе. Без всего этого он выглядел гораздо менее уверенным.
– Мы можем попробовать начать заново, – сказал он наконец.
– Нет.
– Из-за одного ДТП?
– Из-за того, что после ДТП ты не спросил, как пострадавшая и как я. Ты спросил, как сделать виноватой меня.
Он кивнул, будто собирался возразить, но сил спорить уже не было. Потом спустился на несколько ступенек и остановился.
– Запись можно было не отдавать.
– Можно было. Но тогда вы продолжили бы искать, кого назначить виновным.
Он ушёл. Я закрыла дверь, вернулась на кухню и убрала со стола пустую коробку из-под его кружек. На тумбе лежала связка возвращённых ключей, рядом – расписка о передаче вещей и уведомление о дате заседания по разводу. Я сложила всё в один файл вместе с документами на квартиру и машину.
Кроссовер всё ещё стоял в сервисе, Антон занимался объяснениями и страховкой, Роман жил у матери. А в моей квартире впервые за долгое время никто не открывал мои ящики, не трогал мой паспорт и не решал за меня, какую чужую вину я должна принять «ради семьи».