Тишина после тоста

— Столько денег за какую-то прокладку?!

— За выезд, хозяйка, — пожал плечами мастер. — Хотя у вас ведь Семён Петрович имеется. Он бы за десять минут всё сделал, причём качественнее меня.

Валентина промолчала.

Ещё долго она рассказывала знакомым, что муж «совсем с ума сошёл» и «на старости лет решил свободы попробовать».

Но теперь окружающие слушали её иначе.

Кивали, однако больше не спешили соглашаться.

Однажды в Доме культуры Валентина вместе с молодой библиотекаршей Иванной вырезала бумажные снежинки для новогоднего детского праздника.

По привычке она снова принялась рассказывать, как Семён «даже пары слов нормально сказать не умеет».

Иванна, обычно предпочитавшая молчать, неожиданно отложила ножницы.

— Валентина Николаевна, можно один вопрос? А вы хоть раз спрашивали Семёна Петровича, не обидны ли ему ваши шутки?

— Ты ещё меня жизни учить собралась?

— Нет, — спокойно ответила Иванна, снова берясь за ножницы. — Просто спросила.

Валентина вышла из методического кабинета, громко хлопнув дверью.

Но этот вопрос остался с ней.

И теперь всплывал в памяти всякий раз, когда она брала в руки микрофон.


В начале декабря Валентина снова появилась возле мастерской.

Семён заметил её через окно.

Она стояла возле крайней яблони в сером пальто. Без привычного яркого шарфа. Без серёжек.

В руках держала пакет.

Он вышел на крыльцо.

— Привет, Валя.

— Привет. — Она протянула пакет. — Тут пирожки с маком. Ты раньше их очень любил.

— И сейчас люблю.

Они присели на скамейку под яблоней.

На голых ветках всё ещё висели несколько сморщенных плодов. По одному из них неспешно прыгала маленькая синица.

— Я к Захару ездила, — сказала Валентина, глядя перед собой. — На два дня.

— Он мне ничего не говорил.

— Я попросила его не рассказывать. — Она ненадолго замолчала. — Он показывал свои чертежи. Проект какой-то беседки, курсовую работу. Потом рассказал, как ты учил его дробям с помощью деревянных дощечек. А я ведь даже не знала, что такие дощечки существовали.

Семён молчал.

— Потом Захар сказал, что гордится тобой. И спросил, почему я никогда тобой не гордилась. Просто взял и спросил. Мы сидели в его общежитии, пили чай…

Валентина достала из кармана носовой платок.

— Я не знала, что ответить, Семён. Представляешь? Сидела перед собственным сыном и не могла подобрать слов.

— Я ведь никогда не требовал, чтобы ты мной гордилась, — тихо произнёс он.

— Знаю.

— Мне хотелось только одного: чтобы ты уважала меня. Хотя бы при посторонних.

Валентина заплакала.

Тихо, почти беззвучно.

Совсем не так, как привыкла громко и выразительно говорить со сцены.

Просто сидела на скамейке и вытирала слёзы.

— Когда мы поженились, — наконец заговорила она, — моя мать сказала мне на кухне: «Ну вот, вышла замуж за простого работягу. Теперь всю жизнь придётся доказывать, что сама ты не простушка». И я начала доказывать. Двадцать лет подряд. Каждой своей шуткой. Мне казалось, если буду громче остальных, никто не посчитает меня обыкновенной женщиной.

Семён долго смотрел на маленькую синицу.

— А я-то думал, что ты вышла за меня, потому что любила.

— Любила! — поспешно ответила Валентина. — И сейчас, наверное, люблю. Только выражала эту любовь совсем не так, как следовало.

— Знаешь, что самое горькое, Валя? Я ведь был тебе очень удобен. Чем незаметнее становился я, тем ярче выглядела ты. Я давно это понял. И сам позволял так со мной обращаться.

Валентина опустила голову.

— Прости меня.

Семён ответил не сразу.

За это время синица успела перелететь на соседнее яблоко.

— Я не держу на тебя зла, Валя. Правда. Носить в себе обиду ещё тяжелее, чем постоянно молчать. Но вернуться сейчас я не могу.

— Совсем не вернёшься?

— Не знаю. Пока — нет.

— А если я изменюсь?

Семён повернулся к ней.

— Меняйся. Это пойдёт на пользу тебе, Захару и всем, кто рядом с тобой. Но только не пытайся стать другой исключительно ради моего возвращения. Иначе всё снова превратится в спектакль. А я больше не хочу играть в таких представлениях.

Валентина кивнула.

Поднялась со скамейки, поправила пальто.

Уже возле калитки неожиданно обернулась.

— Пирожки на сковородке разогревай, а не в микроволновке. Иначе резиновыми станут.

— Знаю, — улыбнулся Семён. — Ты мне об этом двадцать лет напоминаешь.

Она тоже улыбнулась.

Впервые за долгое время — не ради публики.


На новогоднем утреннике для малышей Валентина, как обычно, была ведущей праздничной программы.

Когда наступила очередь конкурса с участием родителей, она привычно начала:

— А сейчас нам помогут наши замечательные папочки, если, конечно, сумеют хоть ненадолго оторваться от своих телефонов…

И внезапно запнулась.

Посмотрела на мужчин, стоявших вдоль стены с детскими курточками в руках.

Некоторые уже неловко улыбались, ожидая продолжения.

Валентина узнала эти улыбки.

Двадцать один год она видела точно такую же рядом с собой.