— Папа, он меня…
— Видел, — произнёс Евгений каким-то непривычным голосом. — Молчи пока.
Он присел на корточки.
И впервые посмотрел на этого пса не как на неприятность или проблему.
Просто посмотрел.
На впалые бока.
На свободно болтавшийся ошейник, под который легко проходила ладонь.
На разорванное ухо.
— Иди сюда, — сказал Евгений. — Ну? Давай сюда.
Пёс не двинулся.
— Он к чужим не подходит, — прошептал Максим.
— Понятно.
Евгений снял с себя флисовую кофту и протянул её не собаке, а сыну.
— Держи. Накрой его. За тобой он пойдёт.
В тот же вечер Евгений позвонил знакомому, который всю жизнь возился с животными.
Ухо псу зашили.
Лапу внимательно осмотрели — оказалось, ничего серьёзного, обычное растяжение.
Назначили какие-то капли и велели кормить небольшими порциями пять раз в день, потому что желудок животного давно отвык от нормальной еды.
Мыть его пришлось два раза.
После первого мытья вода в ванне стала почти кофейного цвета.
После второго оставалась уже просто мутной.
Пёс терпел всё.
И воду.
И полотенце.
И Ирину, которая вытирала ему лапы и всё время приговаривала:
— Ой, мамочки… ой, мамочки… ну ты только посмотри на себя…
Ошейник Евгений снял позже, уже на кухне, под яркой лампой.
Он долго крутил в пальцах старый исцарапанный металлический жетон, затем потёр его большим пальцем.
— Здесь что-то было написано. Почти всё стёрлось. — Он наклонил жетон ближе к свету. — Вот две буквы вроде различимы. «Джу», а дальше одна царапина.
— Джулия? — предположила Ирина.
— Так это же мальчик.
— Джун, — неожиданно сказал Максим, стоявший в дверях.
Пёс, который до этого момента лежал на подстилке в коридоре и смотрел куда-то в пол, мгновенно поднял голову.
Все трое одновременно замолчали.
— Ну вот, значит, и договорились, — сказал Евгений.
Джун освоился в квартире гораздо быстрее, чем ожидала вся семья.
Оказалось, что он очень аккуратный и почти бесшумный пёс.
На диван не лез.
Со стола ничего не воровал.
Спал в коридоре, выбирая такое место, откуда одновременно были видны две двери — входная и дверь в Максимову комнату.
За всю зиму гавкнул, наверное, всего раза три.
И каждый раз — на лифт.
Гулял с ним чаще всего Евгений.
Утром, в шесть двадцать, когда на улице ещё было темно и оба выглядели одинаково невыспавшимися.
Поначалу они просто молча шли рядом.
Потом Евгений почему-то начал рассказывать Джуну о работе.
О заказчике, который уже третий раз передумал насчёт плитки.
О соседе с вечной дрелью.
О том, сколько всего ещё нужно успеть до выходных.
Джун внимательно слушал.
Вообще слушать он умел удивительно хорошо.
В марте они совершенно случайно свернули не в тот двор.
Максим искал потерянный мяч, и они обошли дом с другой стороны.
А потом оказались именно там.
Голубые скамейки всё ещё стояли на месте, только краска на них теперь заметно облупилась.
И впереди была та самая тяжёлая подъездная дверь, которую нужно было толкать плечом, потому что она постоянно заедала.
Джун остановился настолько резко, что поводок сразу натянулся.
Он долго смотрел на дверь.
Нос едва заметно двигался.
Уши поднялись.
Где-то на четвёртом этаже кто-то включил музыку, а через несколько секунд сделал её тише.
— Джун? — позвал Максим.
Пёс не двигался ещё мгновение.
Потом медленно повернул голову.
Посмотрел на мальчика так, будто только что принял какое-то очень важное решение и теперь лишь ждал, когда они продолжат путь.
— Пойдём, — тихо сказал Максим.
И они пошли.
Как обычно, налево.
Только теперь дорога налево вела домой.