Теперь, кажется, и она впервые услышала истинный смысл фраз, которые Артём, возможно, говорил ей и раньше.
Там, в городе, в кафе, ресторанах, среди музыки, шума машин и разговоров людей эти слова, вероятно, звучали иначе.
Но здесь, в родительском доме, за старым деревянным столом, накрытым вышитой скатертью, всё стало до неприятного очевидно.
Катя тихо произнесла:
— Артём… Ты правда считаешь, что меня нужно до чего-то «подтягивать»?
И только теперь молодой человек, кажется, понял, что зашёл слишком далеко.
— Катюш, ну что ты сразу так воспринимаешь? Я совсем не это имею в виду. Ты ведь знаешь, какая ты умная. Ты всё схватываешь буквально на лету. Я просто хочу, чтобы у тебя было лучшее. Чтобы тебе больше никогда не приходилось… ну… довольствоваться тем, что есть. Как здесь.
Он слегка махнул рукой, указывая на комнату.
И этот короткий жест оказался красноречивее всех предыдущих слов.
Деревянные стены.
Простая мебель.
Старые занавески.
Печь.
Для Артёма всё это относилось к тому самому «малому», которым людям приходится довольствоваться.
У Валентины Петровны дрогнули губы.
Она отвернулась.
Через несколько секунд по её щеке тихо покатилась слеза.
Потом ещё одна.
Женщина заплакала почти беззвучно.
Николай Степанович всё ещё молчал.
Он смотрел на молодого, красивого, ухоженного и явно уверенного в себе человека и постепенно понимал главное.
Артём совершенно не видит, что находится вокруг него.
Он не знает, что занавески, на которые только что небрежно посмотрел, Валентина Петровна вышивала ночами, сидя возле кровати маленькой Кати.
Не знает, что стол, за которым они сейчас обедают, Николай Степанович много лет назад сделал собственными руками.
Теми самыми руками, из которых до сих пор невозможно окончательно вывести запах солярки и машинного масла.
Не знает, сколько зим подряд эту печь растапливали среди ночи, когда Катя болела.
То ангина.
То сильная простуда.
То тяжёлый кашель.
Каждая вещь в этом доме имела свою историю.
Что-то создавалось руками.
Что-то покупалось на деньги, заработанные тяжёлым трудом.
Что-то сохранялось десятилетиями только потому, что было связано с дорогими людьми.
Здесь не было ничего «малого».
Для Николая Степановича и Валентины Петровны этот дом был целой жизнью.
Наконец Николай Степанович заговорил:
— Артём Андреевич, а вы когда-нибудь сами траву косили?
Артём удивлённо моргнул.
— Что?
— Обычную траву. Косой. Руками.
— Нет. А зачем? Сейчас есть газонокосилки. А если участок большой, можно заплатить людям.
— Печь хотя бы раз сами топили?
— Нет. У нас центральное отопление.
— Картошку когда-нибудь копали?
Артём нахмурился.
— Простите, я не понимаю, к чему эти вопросы.
Николай Степанович медленно поднялся со своего места.
Он никогда не отличался особенно высоким ростом.
Но сейчас Артёму вдруг показалось, что хозяин дома стал значительно крупнее.
— Я вам сейчас объясню, к чему. Вы пришли в дом, где почти за каждой вещью стоит кусок чьей-то жизни. Вот этот стол я делал десять вечеров после работы. На тех занавесках моя жена чуть зрение не оставила, потому что вышивала их после полуночи. Эта печь грела нашу дочь каждый раз, когда она заболевала. А вы пришли и назвали всё это «малым». Потом начали рассказывать, что Кате нужно куда-то подтянуться. Так вот, Артём, у меня складывается впечатление, что ваш уровень измеряется в основном деньгами, квартирами, машинами и знакомствами. А у нас здесь уровень совсем другими вещами определяется.
Артём молчал.
Стёкла его очков отражали свет лампы.
Через несколько секунд он наконец ответил:
— Я вовсе не хотел никого обидеть. Я с уважением отношусь и к вашему дому, и к вашему образу жизни. Правда. Но всё меняется. Мир идёт вперёд. Нельзя же бесконечно цепляться за прошлое.
Николай Степанович нахмурился.
— А кто вам сказал, что мы живём в прошлом? У нас такое же настоящее. Просто другое. Катя выросла здесь. Именно здесь она научилась понимать цену труда. Здесь она увидела, что такое семья. Что родным помогают не потому, что это модно или красиво выглядит со стороны, а потому что иначе поступить просто невозможно. А чему научились вы, кроме своих стартапов и венчурных инвестиций?
Артём снял очки.
Достал салфетку и начал протирать стёкла.
Николай Степанович заметил, что пальцы у молодого человека едва заметно подрагивают.
— Я люблю вашу дочь, — сказал Артём.
Николай Степанович кивнул.
— Может быть, и любите. Только любовь — это не когда одного человека переделывают под требования другого. Когда любят, человека принимают. Без всяких разговоров о том, что его надо куда-то подтянуть.
Катя неожиданно встала.
Молча отошла от стола и остановилась возле окна.
Несколько секунд она просто смотрела в сторону замёрзшей реки.
Плечи её едва заметно дрожали.
— Катя, — тихо позвал Артём. — Давай выйдем. Спокойно поговорим вдвоём.
Они вышли на улицу.