Слезы навернулись мне на глаза, и я едва могла дышать, продолжая читать.
«Я была больна и знала, что меня не будет на твоем дне рождения. После похорон я попросила их привезти тебя сюда и сделать сюрприз. Потому что даже в смерти мое единственное желание — чтобы ты была счастлива. Живи, моя девочка. Твори. Люби. И знай, что я всегда буду гордиться тобой».
Я моргнула, переполненная эмоциями, а Эва мягко улыбнулась. «Он заставил нас пообещать, что мы сделаем это для тебя», — сказала она. «И он был прав. Ты нуждалась в этом сегодня».
Моя сводная сестра Эмма шагнула вперед, ее глаза заблестели. «Помнишь, ты показывала мне свой альбом для рисования, когда тебе было десять лет? Папа не мог перестать говорить о том, какая ты талантливая».
«Он хранил все рисунки, которые ты ему дарил», — добавил Итан, его голос был полон эмоций. «Даже рисунки с шестилетнего возраста».
Я стояла, потрясенная их добротой. Долгие годы я держалась на расстоянии, считая, что не являюсь частью их семьи. Но, стоя в студии, я поняла кое-что важное. Я не была одинока. И, возможно, я никогда им не был.
Я оглядела студию — все в ней соответствовало моей мечте. Солнечный свет, проникающий через люк, цвета художественных принадлежностей, открытое пространство, где я наконец-то могла свободно творить. Здесь было все, чего я всегда хотела, но не знала, как об этом попросить.
Я мягко улыбнулась Эве. «Ты действительно сделала это для меня?»
Она кивнула. «Мы все сделали».
И тогда, впервые за много лет, я позволила мачехе обнять себя.
На следующий день я сидела в художественной студии, передо мной лежал чистый холст. Солнечный свет заливал комнату, и воздух был наполнен возможностью новых начинаний.
На моем телефоне было сообщение от Авы и детей, в котором планировался еженедельный семейный ужин. Сара уже спрашивала, могу ли я научить ее рисовать. Майкл хотел помочь установить новые стеллажи.
Я взяла в руки последнее письмо отца и перечитала его. Его слова больше не казались прощанием — они были похожи на начало чего-то нового.
Я обмакнул кисть в краску и сделал первый мазок. Передо мной лежал нетронутый холст, полный возможностей — как и будущее, которого я не ожидала от своей приемной семьи.
И с каждым мазком я ощущала присутствие отца рядом с собой. Его слова, его любовь и веру в меня.
«Живи, моя девочка. Твори. Люби».
И я пообещала: «Я буду, папа. Обещаю».
Когда я рисовала, я знала, какой будет моя первая работа — картина, изображающая нашу семью, вместе, так, как мой отец всегда видел нас, даже когда мы сами не могли этого видеть.
И с этими словами я начал рисовать.