Я нахмурилась. «Что это значит?»
«Это значит, что что-то меняли», — сказал Дэниел.
На следующее утро мы вернулись в клинику.
У стойки регистрации я сказала: «Нам нужно поговорить с кем-то по нашему делу. Сегодня».
«Образец был повторно промаркирован перед переносом».
Администратор замялась. «У вас назначена встреча?»
«Нет», — ответила я. «Но мы не уйдём, пока не получим ответы».
Похоже, мой тон подействовал, потому что она взяла телефон.
Через десять минут мы уже сидели напротив врача, которого я узнала. Доктора Харриса.
Он поздоровался вежливо, но я видела: он что-то знает.
«Мы сегодня утром пересмотрели ваше дело», — сказал он.
«У вас назначена встреча?»
«Пересмотрели?» — спросил Дэниел. «Почему?»
«Потому что есть момент, который необходимо прояснить».
Я наклонилась вперёд. «Говорите прямо».
Харрис вдохнул. «Во время хранения произошла проблема с маркировкой. Это случилось за несколько месяцев до переноса. Часть старых образцов заново внесли в каталог после обновления системы, и из-за этого повысился риск неправильной маркировки».
Я почувствовала, как леденеют руки.
«Какая именно проблема?» — спросил мой муж.
«Говорите прямо».
Доктор Харрис посмотрел мне прямо в глаза. «Эмбрион, который был перенесён вашей суррогатной матери, возможно, был создан не из вашего генетического материала. Мы пока не можем подтвердить источник… но, судя по записям партии, он может относиться к более ранней донорской группе».
Не из вашего генетического материала.
«Нет», — сказала я. «Это не… нет».
«На тот момент у нас не было подтверждения. Были несоответствия, но ничего окончательного. Мы начали внутреннюю проверку».
«Это не… нет».
«И вы нам ничего не сказали?!» — голос Дэниела стал жёстче.
«Мы всё ещё проверяли—»
«Вы обязаны были сказать», — перебила я.
Повисла тишина.
Потом я задала единственный вопрос, который имел значение. «Так чей это ребёнок?»
Харрис замялся. «Мы всё ещё пытаемся установить это. Существуют процедуры—»
«Так чей это ребёнок?»
Я поднялась. «Мне плевать на ваши процедуры. Это моя дочь!»
Доктор Харрис не стал спорить.
Мы вышли из клиники без ответов и всю дорогу до больницы ехали молча.
Когда мы приехали в больницу, мама уже была там.
«Ну?» — спросила она.
«Они подтвердили», — сказала я. «Произошла ошибка».
«Мне плевать на ваши процедуры».
Она ненадолго закрыла глаза.
Дэниел опёрся о стойку. «Они не знают, чей это был эмбрион».
Я посмотрела на кроватку. Лили спала.
«Она всё равно наша», — тихо сказала я.
Дэниел посмотрел на меня. «Клэр…»
«Мне всё равно, что они говорят. Мы были рядом с самого начала. Она наша!»
«Они не знают, чей это был эмбрион».
Мама подошла ближе. «Клэр… есть ещё кое-что».
Я посмотрела на неё. «Что теперь?»
Она помедлила.
Потом сказала: «Та программа донорства… это было не один раз. Я сдавала яйцеклетки несколько раз в разные периоды. И эта отметина появлялась не только у тебя. Врачи тогда говорили, что это может быть генетическая особенность, связанная с этой донорской линией».
Я уставилась на неё. «Ты думаешь, Лили появилась оттуда?»
«Клэр… есть ещё кое-что».
«Я думаю, это возможно», — сказала мама.
Дэниел смотрел то на неё, то на меня. «То есть вы хотите сказать—»
«Что она всё равно может быть связана с нашей семьёй», — закончила мама.
Я позволила этим словам осесть внутри.
Это было не то, что мы планировали. Не то, чего ждали. Но это было не пустое место.
Следующие несколько дней были заполнены звонками в клинику и разговорами с юристами.
«Я думаю, это возможно».
Нам предлагали варианты, процедуры и способы «урегулировать» ситуацию. Но ни один из них не казался правильным. Потому что каждое их решение начиналось с одной и той же мысли: будто Лили — ошибка, которую нужно исправить.
А я отказывалась смотреть на неё так.
Через неделю мы снова пришли в клинику — в последний раз.
Доктор Харрис опять сидел напротив нас. «Мы продолжим расследование. Если появится другая семья—»
«Мы не отдадим её», — сказала я, качая головой.
Лили — ошибка, которую нужно исправить.
Врач замолчал. «Вам стоит рассмотреть—»
«Я уже рассмотрела. Мы оба рассмотрели».
Дэниел кивнул рядом со мной. «Она наша дочь».
Доктор Харрис некоторое время смотрел на нас. Потом медленно кивнул. «Я понимаю. Мы закроем дело, если никто другой не предъявит прав».
В тот вечер, уже дома, мама стояла в дверях и смотрела, как я держу Лили на руках.
«Мы продолжим расследование».
«В одном я ошибалась», — вдруг сказала мама. «Я думала, что тебе нужно отказаться от неё, потому что боялась: моё прошлое всплывёт и будет преследовать тебя. Но теперь я вижу».
«Ох, мам…»
Она подошла ближе. «Ты стала её матерью в ту самую секунду, когда выбрала её. Ничто из этого ничего не меняет».
Я посмотрела на свою малышку. Потом снова на маму. «Нет. Не меняет».
И впервые с того момента, как мама вошла в ту больничную палату, мир снова перестал шататься.
«Ты стала её матерью в ту самую секунду, когда выбрала её».