— Куда? Кажется, я все сделала, как ты хотел.
— Мы немедленно едем к адвокату и аннулируем развод. Я не могу без тебя. То, что я затеял, — безумие, наваждение, бред.
— Фрейлейн Альтманн знает о твоем решении?
— Нет, слава богу. Она уехала по делам, вернется к вечеру.
— Вот как…
— Ну да, уверен, она закатит мне ужасную сцену. Ничего, переживу. Едем!
Адвоката не оказалось на месте. Уехал в отпуск. Фрeдерика никогда не видела Стефана таким растерянным.
— Что же ты теперь намерен делать?
— Не знаю, право, не знаю… Лотта, наверное, скоро вернется. Я позвоню тебе… Или напишу.
— Знаешь, Стефан, если бы адвокат оказался на месте, это в конечном счете ничего не изменило бы.
Фрeдерика была права.
Она обосновалась с дочерьми в Соединенных Штатах, Цвейг с молодой женой эмигрировал в США, потом в Бразилию — они поселились в маленьком курортном городке Петрополисе. Стефан, как в былые времена, часто писал Фридерике. Характер писем, разумеется, был совсем иной, чем в прошлом. Теперь ему интересны все мелочи, все подробности ее жизни, в случае необходимости он готов прийти на помощь.
О себе он писал скупо: «Читаю, работаю, гуляю с маленьким псом. Жизнь здесь достаточно комфортна, люди дружелюбны. Перед домом на лужайке пасутся маленькие ослики…»
И вдруг в одном из писем фраза: «Судьбу не обмануть, царя Давида из меня не вышло. Кончено — я больше не любовник». А в следующем письме — как признание, как мольба о прощении: «Все мои мысли с тобой».
Далеко внизу под окнами квартиры Фридерики Цвейг шумел пыльный чужой Нью-Йорк. Было раннее утро, на столе перед ней стояла чашка остывшего кофе, лежал лист бумаги с обращением: «Дорогой Стефан!» Решение принято. Дело за немногим: написать важное, очень трудное письмо. Ни в коем случае не выражать сочувствия. Стефан — гордый человек, сочувствия он не примет. Не упоминать о том, как ей пусто и одиноко без него. Это может уронить ее в его глазах. Не писать напрямую, что, поскольку его молодая супруга не сумела вернуть ему молодость, то… Нет, это не великодушно! Начать следует совсем с другого. С того, что в этой проклятой войне наметились перемены к лучшему, что после того, как русские нанесли Германии такое сокрушительное поражение в городе на Волге, можно надеяться… О, Господи, опять не то — от Волги до Зальцбурга дорога такая длинная…
Фридерика по давней привычке сжала ладонями виски. Ну как, какими словами написать, что ему следует вернуться к ней, что старость совсем не так страшна, если это старость вдвоем.
Они могли бы поселиться… Не все ли равно где, лишь бы вместе. Какая, в конце концов, разница, будет это в Буэнос-Айресе, Лондоне или Мехико?
…Дочь вошла в комнату без стука, что у них вообще-то было не принято. Сказала: «Мама, смотри… Вот.» И положила на стол газету. На первой полосе аршинный заголовок «Самоубийство Стефана Цвейга». И дальше:
«…Шестидесятилетний писатель и его молодая жена вместе уходят из жизни… Великий человек не может вынести варварства эпохи, та, что его любила, не желает оставаться одна…»
Несколько дней Фрeдерика не выходила из дома. Груда газет, которые приносила ей дочь, все росла и росла. Трагедия попала в заголовки едва ли не всех крупных изданий в мире. В 1942 году редакторам хватало новостей, но это событие на время потеснило и сражения в России, и известия из Северной Африки. Теперь благодаря газетам она могла представить себе, как это было.
Фрeдерика закрывала глаза и видела аккуратно прибранную комнату, стол с конвертами, на них наклеены марки. В конвертах последние письма друзьям, среди них и послание ей. Она получит его через несколько дней. Письмо губернатору штата Рио-де-Жанейро с благодарностью за гостеприимство. Конверт с надписью «Распоряжения относительно моей собаки». А в постели они оба — аккуратно одетые, накрытые пледом.
Газеты сообщали, что супруги Цвейг приняли большую дозу снотворного.
На столе перед Фрeдерикой по-прежнему лежал забытый лист бумаги — ненаписанное, ненужное теперь письмо с одной-единственной фразой: «Дорогой Стефан!»
А «Дорогому Стефану», судя по газетам, Бразилия готовила торжественные похороны. В своей книге «Бразилия — страна будущего» Цвейг написал о ней много хорошего, и в последний путь его провожали десятки тысяч благодарных, жадных до сенсаций жителей Рио-де-Жанейро. На следующее после похорон утро газеты опубликовали фоторепортажи с траурной церемонии. Не промолчал никто — уж очень интригующей была тема.
…Вошла дочь. Принесла свежесваренный кофе. Фрeдерика думала о своем: даже подписывая бумаги о разводе, она в глубине души на что-то надеялась. А потом эти последние два письма… Теперь он ушел навсегда. И в далеком Рио-де-Жанейро на кладбище рядом две плиты — бессловесная дурнушка не пожелала отпустить ее мужа и навсегда заняла место, которое по праву принадлежало ей, Фрeдерике.
Что ж, Стефан был мастером красивых мелодраматических развязок, и эта, в конце концов, не хуже прочих. Знаменитый писатель оставляет земную юдоль на гребне славы и уходит, как Ромео, вместе с юной возлюбленной… О Господи, зачем все это
Фрeдерика Цвейг прожила долгую жизнь: ей удалось увидеть, как состарились дети и выросли внуки. Окружающие считали ее счастливым человеком. И только самые близкие люди догадывались, что по-настоящему ее жизнь, полная томления жизнь сердца закончилась в 1942 году, когда она узнала о самоубийстве Стефана Цвейга.
Источник smiruponitke.info