Когда очередь дошла до десерта, Максим поднялся, чтобы помочь отцу с чайником и остальной посудой. На какое-то время Марина осталась за столом рядом с Жанной Дмитриевной. Именно тогда хозяйка, расправив плечи и уверенная, что гостья ничего не поймёт, перешла на французский. Голос её стал тише, зато в интонациях появилось неприкрытое пренебрежение.
— Regarde cette robe bon marché. Et cette bague de pacotille, — взгляни только на её дешёвое платье. А кольцо? Обыкновенная безделушка, не имеющая никакой ценности.
Марина продолжала спокойно отламывать маленькие кусочки пирожного. Ни единым движением она не выдала, что прекрасно понимает сказанное. Но внутри словно разлился ледяной холод.
— Elle travaille dans un centre d’appels, Pavel. Ce n’est pas sérieux. Pas de manières, pas d’avenir. Elle est trop… vulgaire pour notre famille, — она ведь работает в каком-то центре телефонного обслуживания, Павел. Разве можно назвать это серьёзным занятием? Ни воспитания, ни перспектив. Для нашей семьи она слишком… вульгарная.
Павел Петрович попробовал остановить супругу и что-то возразить, но та даже не позволила ему закончить.
— Notre fils mérite une femme de son niveau. Pas cette… vendeuse, — наш мальчик заслуживает женщину своего круга. А не какую-то там… продавщицу.
Марина осторожно положила вилочку возле тарелки. Затем медленно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Жанне Дмитриевне. Та была настолько уверена в собственном превосходстве и безнаказанности, что даже не обратила внимания на изменившийся взгляд гостьи. Марина расправила плечи, аккуратно оставила салфетку на столе и совершенно неожиданно заговорила на безупречном французском. Каждое слово звучало спокойно, ясно и отчётливо.
— Merci pour votre sincérité, Jeanne Dmitrievna. C’est fascinant de voir comment l’arrogance peut coexister avec une telle ignorance, — благодарю вас за откровенность, Жанна Дмитриевна. Поразительно, насколько прекрасно в одном человеке могут сочетаться высокомерие и полное невежество.
Хозяйка оцепенела. Ложечка выскользнула из её пальцев, ударилась о тарелку и с тихим звоном упала на стол. Краска мгновенно исчезла с лица женщины, оставив его почти серым.
Марина не стала повышать голос. Напротив, её следующая фраза прозвучала ещё спокойнее:
— Vous m’avez jugée sans me connaître. Mais maintenant, vous savez que je vous ai comprise. Chaque mot, — вы вынесли мне приговор, даже не потрудившись узнать меня поближе. Но теперь вам известно, что я прекрасно поняла всё сказанное. До последнего слова.
Павел Петрович смущённо опустил взгляд, не решаясь встретиться с ней глазами. Как раз в этот момент из кухни появился Максим.
— Что здесь случилось? Почему вы все молчите?
Марина поднялась из-за стола и взяла свою сумочку.
— Твоя мама только что весьма подробно рассказала обо мне на французском. По её мнению, я безвкусная, вульгарная продавщица, которая работает в колл-центре и совершенно не подходит вашей семье. Я просто ответила ей на том языке, который она выбрала для разговора.
Максим резко повернулся к матери. Жанна Дмитриевна сидела совершенно бледная, неподвижная и, казалось, впервые за весь вечер не могла подобрать подходящих слов.
— Мама, скажи, это действительно было?
Женщина попыталась что-то произнести. Губы приоткрылись, однако ни одного звука так и не последовало.
Тогда Максим обратился к отцу:
— Пап, ты всё слышал?
Павел Петрович, продолжая смотреть в пол, молча кивнул.
Марина уже стояла в прихожей и надевала пальто. Максим поспешно взял свою верхнюю одежду и направился следом. Но прежде чем выйти, остановился и посмотрел на мать.
— Ты не просто оскорбила Марину. Ты решила, что можешь говорить о ней любые гадости, потому что она якобы не понимает иностранного языка. Ты попыталась унизить женщину, которую я люблю, и тем самым унизила меня самого. Я ухожу вместе с ней. И даже не думай, что я вернусь сюда, пока ты не осознаешь одну простую вещь: твои заслуги, положение и гордость ничего не стоят, если в человеке нет обычной порядочности.
После этих слов входная дверь с глухим стуком закрылась.
Следующие три дня Максим игнорировал материнские звонки. Телефон звонил снова и снова, но он не отвечал. Марина не пыталась повлиять на его решение и не обсуждала случившееся без необходимости. Она просто оставалась рядом. Готовила любимый грушевый пирог, читала книги и позволяла ему самому разобраться в чувствах. На четвёртый день позвонил Павел Петрович. Он рассказал, что жена почти перестала есть, плохо спит и впервые за последние двадцать лет постоянно плачет. Максим долго слушал молча, а затем коротко ответил:
— Она сама довела всё до этого.
— Максим, она очень хочет попросить прощения.
— Тогда пусть разговаривает с Мариной. Извиняться нужно перед ней, а не передо мной.
В тот же вечер раздался звонок в дверь. Марина пошла открывать и с удивлением увидела на пороге Жанну Дмитриевну. От прежнего безупречного образа не осталось почти ничего. Вместо дорогого костюма на ней был обыкновенный вязаный свитер, глаза покраснели от слёз, а в руках женщина неловко держала стеклянную банку с домашними солёными огурцами.