Мимо нас прошла женщина с маленьким ребёнком и обернулась на наши голоса.
Слава сразу заговорил тише, почти зашипел:
– Ты осознаёшь, что фактически выгоняешь мою мать?
– Я никого сейчас не выгоняю. Я даю согласие на её регистрацию на полгода. Всё будет законно: поликлиника, лекарства, рецепты. Просто вместе с ней в квартире эти же полгода будет жить моя мама. У неё дома котёл вот-вот развалится, а здесь тепло. Ты ведь сам говорил: у нас две комнаты.
Всё это время Валентина Егоровна сидела неподвижно и смотрела на электронное табло.
Потом повернулась к сыну.
– Слава, подписывай.
– Мам…
– Подпиши, говорю. Мне надо к врачам прикрепляться. Давление скачет, таблетки заканчиваются.
Он взял ручку.
Поставил подпись сначала в моём заявлении, потом в своём.
Сотрудница центра приняла оба комплекта документов и даже не задала лишних вопросов. Через несколько минут протянула нам две расписки, практически одинаковые слово в слово.
Когда вышли на улицу, свекровь подтянула платок под подбородком и, не глядя на меня, произнесла:
– Ловко ты придумала.
Пять человек в двух комнатах на протяжении трёх недель – это даже не бесконечная ссора.
Это очередь в ванную с половины седьмого утра.
Две кастрюли одновременно на плите, потому что одна женщина готовит суп на воде, а другая обязательно на мясном бульоне.
И непрерывная, подчёркнутая вежливость, от которой к вечеру устаёшь куда сильнее, чем от двенадцатичасовой смены.
Валентина Егоровна и моя мама, Нина Фёдоровна, за всё это время не поссорились ни разу.
Каждое утро здоровались.
Уступали одна другой конфорку.
Вместе смотрели какую-то передачу про сад, рассаду и деревенские хитрости.
Мама иногда предлагала свекрови помочь с уборкой, та неизменно отвечала:
– Спасибо, сама справлюсь.
В детской теперь стояли Кирина кровать и раскладное кресло.
Кира спала в нашей спальне на раскладушке, втиснутой между стеной и кроватью.
Слава ложился ближе к полуночи и вставал около пяти утра.
На двадцатый день Валентина Егоровна позвонила Артёму.
Разговаривала прямо из коридора и даже не старалась говорить тише.
– Артёмушка, выбирай: либо находишь мне отдельную комнату, либо возвращаешь мои деньги. Я последние годы жизни в такой тесноте проводить не собираюсь.
Спустя четыре дня Артём приехал за ней.
Свекровь собрала свои два чемодана, ту самую клетчатую сумку и сняла с подоконника герань.
Уже в прихожей, застёгивая пуговицы на пальто, она сказала:
– Ты ведь не со Славой боролась. Ты меня своей матерью выторговала, будто товар на рынке. Запомни мои слова: когда-нибудь Кира поступит с тобой точно так же.
Она не попросила прощения.
И я тоже.
Похоже, никто из нас этого и не ожидал.
Через неделю мама сказала, что хочет вернуться домой.
– Мам, на улице уже почти зима. А котёл?
– Мариш… Я ведь понимаю, зачем ты меня сюда привезла. Совсем не потому, что вдруг сильно соскучилась.
Я не смогла ничего ей возразить.
В субботу отвезла маму обратно.
Из отпускных денег заплатила сорок тысяч рублей рабочим за новый котёл и ещё восемь тысяч за замену трубы.
Мама стояла рядом, смотрела, как мужчины работают, и всё повторяла:
– Спасибо тебе, доченька.
Только говорила это таким тоном, каким обычно благодарят не собственного ребёнка, а малознакомого человека, который неожиданно помог.
Слава меня так и не простил.
Теперь разговаривает спокойно, ровно и вежливо – примерно так, как разговаривают с соседом по лестничной площадке.
«Доброе утро».
«Хлеб купить?»
«Кире нужны новые кроссовки».
Лишь однажды он сказал больше обычного.
– Когда умер твой отец, я две недели возил твою мать по всем инстанциям. Собирал документы, оформлял справки, потом сам заказал оградку на кладбище. И мне ни разу не пришло в голову использовать это потом как разменную монету.
Мне нечего было ответить и на это.
Раскладушку он сам убрал обратно в кладовку. Сделал это ночью, когда думал, что я уже заснула.
Кира наконец вернулась в свою комнату и снова прикрепила к стенам плакаты. Повесила неровно, один заметно перекосился.
– Мам, спасибо, что вернула мне комнату, – сказала она. – Только бабушку Нину жалко.
Мне тоже было её жалко.
Я могла обратиться в суд.
Несколько месяцев получать повестки, ходить на заседания и всё это время продолжать каждое утро встречаться со свекровью на нашей общей кухне.
Но вместо этого я один раз привезла в квартиру собственную мать и заставила мужа оказаться перед тем же выбором, перед которым когда-то поставил меня он.
Скажите честно: смогли бы вы посадить собственную мать рядом с собой в центре госуслуг и использовать её присутствие как способ вернуть порядок в свой дом? Или правильнее было бы несколько месяцев разбираться через суд, но вообще не вмешивать в конфликт вторую пожилую женщину? И имела ли я моральное право распоряжаться маминым согласием таким образом, даже если она сама добровольно сказала: «Я поеду»?
Все текстовые материалы канала защищены авторским правом. Копирование, публикация на других ресурсах и сайтах, распространение либо иное использование материалов без предварительного разрешения правообладателя запрещено. Использование материалов в коммерческих целях также не допускается.
По просьбе читательницы названия населённых пунктов не приводятся либо изменены, имена героев истории также заменены.