— Ты подслушивала! — вдруг почти закричала она. — Значит, всё это время ты нас подслушивала! Это низко!
— Низко — обсуждать, как оставить женщину с ребёнком без жилья, пока она находится на работе и помогает больным людям, — так же спокойно ответила я. — Я не приходила вас слушать, Тамара Николаевна. Я просто забыла пропуск и вернулась за ним. Он лежал на тумбочке в прихожей. А потом услышала ваш разговор. Случайно оказалась дома в крайне неудобный для вас момент.
Я поднялась из-за стола, отнесла чашку в раковину, помыла её и поставила сушиться. Обычные бытовые движения. И удивительно — пальцы у меня не дрожали. Затем я повернулась к ним.
— Я не собираюсь прямо сейчас устраивать сцену и принимать решения в порыве эмоций. И тем более не стану ругаться, пока Софийка дома. Но с сегодняшнего дня будет одно правило: все вопросы решаются по закону, а не так, как вы договорились на кухне. Хотите развестись — пожалуйста. Но тогда имущество делим официально: оценка, документы, расчёт моей доли. Дочь останется со мной. Если же ты, Слава, вдруг передумаешь и решишь попытаться что-то сохранить — об этом тоже можно разговаривать. Но только как равные люди. Больше не будет ситуации, когда вы вдвоём принимаете решение о моей жизни, а я даже не сижу за столом.
После этого я вышла с кухни. За спиной повисла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Из детской слышалась весёлая музыка из мультфильма и периодический смех Софийки.
Я вошла к дочери и присела рядом с ней на диван. Она тут же прижалась ко мне — тёплая, пахнущая своим детским шампунем «Маленькая фея».
— Мам, а ты сегодня не на работе?
— Нет, зайка. Сегодня у меня выходной.
— Ура! Тогда мы куда-нибудь пойдём?
— Конечно, — сказала я. — Обязательно сходим.
Я обняла её крепче и посмотрела в окно. На улице быстро сгущались зимние сумерки, одно за другим зажигались окна соседнего дома. Наверняка в каждой из этих квартир тоже была своя кухня, свои разговоры, свои семейные секреты, чьи-то тихие обиды и громкие ссоры. Я пока не знала, что ждёт нас со Славой дальше. Уйдёт ли он окончательно вслед за своей матерью или останется. Подадим ли мы на развод или попробуем каким-то образом склеить то, что уже треснуло насквозь. Не знала я и того, хватит ли мне сил судиться, делить имущество, собирать бумаги или когда-нибудь я снова устану и захочу махнуть рукой.
Но в одном я была уверена абсолютно.
Больше я никогда не останусь стоять за дверью в коридоре, пока другие люди решают, какой будет моя жизнь. Что бы ни произошло дальше, я тоже буду принимать решения. Или хотя бы буду сидеть рядом за столом и участвовать в разговоре, а не узнавать обо всём случайно через дверную щель.
Софийка продолжала что-то весело рассказывать мне про пластилиновую собачку, которой она наконец прилепила длинный хвост. Я гладила дочь по волосам и неожиданно подумала о бабушке. О её небольшой квартире на Уралмаше, где всегда пахло пирогами и валокордином. О герани на подоконнике. О старом зеркале на стене — том самом, которое теперь висит в моей прихожей. Бабушка прожила жизнь очень тихо, почти незаметно, никогда не спорила и ни на кого не повышала голос. Но, уходя, оставила мне намного больше, чем просто жильё. Она оставила почву под ногами. Ту самую твёрдую землю, на которой можно устоять, когда вокруг кто-то пытается решать, кто ты, что тебе принадлежит и чего ты заслуживаешь.
Спасибо тебе, бабушка, подумала я. Ты даже не представляла, насколько вовремя всё это мне понадобится.
За окном окончательно наступила темнота. На кухне Слава и Тамара Николаевна о чём-то разговаривали вполголоса — уже совсем не так уверенно, как раньше. В их голосах слышались растерянность и суета. А я сидела рядом с дочерью на диване, в квартире, значительная часть которой, как выяснилось, принадлежала именно мне, и впервые за очень долгое время не ощущала себя «тихой».
Я чувствовала себя спокойной.
И вдруг поняла, насколько огромная между этими двумя состояниями разница.
Я не знала, каким окажется завтрашний день. Но каким бы он ни был, встречать его я собиралась уже не стоя за дверью в коридоре.