— А ты что?!
— А я выкатила ему чемодан. Успела собрать, пока он отсутствовал.
— Ты сама сложила его вещи?! — ахнула подруга.
— Очень аккуратно. Всё по стопочкам. Даже носки отдельно в боковой кармашек убрала.
— Ксения!
— А потом объяснила, что квартира уже около года принадлежит моей маме. Дед обменялся с ней недвижимостью. Мама получила квартиру, дед — дачу. Всё официально оформлено. Артём при мне позвонил деду и включил громкую связь. Тот подтвердил каждое слово и заодно запретил внуку приезжать в субботу в баню.
Полина издала совершенно необычный звук.
За двадцать лет дружбы Ксения ни разу не слышала от неё ничего подобного.
Это было нечто среднее между удивлённым вскриком и восторженным писком.
— То есть он теперь совсем… без ничего?
— У него остался чемодан. И женщина, к которой он собирался переехать. Кстати, Кириллу спасибо, он мне сообщение прислал.
— Какое?!
— Что у Влады, похоже, есть сын. Пятилетний.
— Ой… — протянула Полина. — Ой-ой-ой. Получается, он сейчас прямо с лестницы отправится в чужую съёмную однушку, где живёт чужой ребёнок?
— Что поделать, — философски заметила Ксения. — Жизненные обстоятельства. Придётся знакомиться.
— Ксюша… А ты сама как? Правда не плачешь?
Ксения оглядела прихожую.
Чемодан исчез.
Куртка мужа больше не висела на крючке.
Сломанный замок отныне окончательно становился исключительно её заботой.
— Я очень злюсь, — призналась она. — Мне обидно, Полин. Жалко этих пяти лет. Жалко денег, которыми я погашала его кредит. Жалко себя, потому что я до последнего убеждала себя: просто сложный период, у всех бывает. Но знаешь, что самое удивительное? Мне совсем не страшно. Вообще.
Она немного помолчала.
— Когда собаку исключают из программы поводырей, дрессировщик первые несколько дней злится, переживает. А потом начинает заниматься со следующей и вдруг понимает, что прежняя работа могла закончиться настоящей бедой.
— Ты сейчас мужа с собакой сравнила?
— Нет, Полин. Я бы никогда не стала сравнивать хорошую собаку с Артёмом. Для собаки это было бы оскорблением.
Полина расхохоталась.
Смеялась она некрасиво, сквозь слёзы, периодически всхлипывая.
— Ксюх, приезжай завтра к нам!
— Нет. Лучше в субботу.
— Почему именно в субботу?
— Потому что в субботу мы отправляемся в баню, — объяснила Ксения. — К деду. Он ещё в июле дубовые веники с мятой приготовил. Не пропадать же добру.
Аркадию Ильичу Ксения позвонила около половины первого ночи.
Она прекрасно знала, что дед в это время ещё бодрствует.
— Аркадий Ильич, это Ксения.
— Ну наконец-то хоть один нормальный человек позвонил! — проворчал старик. — А то сначала внук орал, потом дочь кричала. Никогда не подозревал, что у меня настолько голосистые родственники.
— Лариса Аркадьевна уже звонила?
— Конечно. Полчаса допытывалась, почему я распорядился собственной недвижимостью, не спросив её разрешения. А я ей напомнил: за последние три года она ко мне приезжала четыре раза. Причём дважды исключительно за пустыми банками для варенья. Обиделась, разумеется.
— Перестанет обижаться.
— Конечно, перестанет. Она всегда перестаёт. Ладно, рассказывай, зачем звонишь. Только плакать не вздумай! Запрещаю!
— Я и не собираюсь плакать, — ответила Ксения, потирая ладонью лоб. — Хотела узнать, можно ли мне в субботу приехать одной. Или с подругой. В баню.
— Так это замечательно! — искренне обрадовался дед. — Обязательно приезжайте! Баня часа за два прогревается, с утра затоплю. Веники готовы. Могу даже сам вас попарить!
— Дед!
— А что сразу «дед»?! — Старик довольно рассмеялся своим хрипловатым, каркающим смехом. — Я же пошутил! Дверь подержу, полотенца подам. В восемьдесят один год мужчина имеет право иногда пошутить. Приезжай, Ксюша. И мать свою привози. Я ей паром всю хворь из коленей выгоню!
— Мама не захочет автобусом трястись.
— Так я ей такси оплачу! У меня теперь собственная дача имеется, а квартиры нет. Выходит, я богатый землевладелец! Пусть приедет и посмотрит, как я её смородину привёл в порядок.
— Хорошо, — согласилась Ксения. — Попробую уговорить.
— И ещё кое-что.
Голос Аркадия Ильича внезапно стал серьёзным.
— Не вздумай считать, будто я тебе какое-то одолжение сделал. Я для себя старался. Мне на пятом этаже без лифта было совсем худо. А здесь свежий воздух, земля и пчёлы. То, что квартира досталась твоей матери, — обыкновенный расчёт, а не благотворительность. Поняла?
— Конечно, поняла.
— Вот и прекрасно. Тогда в субботу к десяти утра. И хлеб захвати. Только хлеб, слышишь?
— Обязательно. Хлеб и всё остальное.
— Ревизорша, — недовольно буркнул дед и отключился.
Ксения положила телефон рядом с собой на пол.
В квартире царила непривычная тишина.
Никто не включал телевизор.
Не хлопали двери.
Не слышались раздражённые шаги из одного угла в другой.
Последние полгода от этих шагов у Ксении начинало нервно дёргаться веко.
Она поднялась и отправилась на кухню.
Открыла холодильник.
На полках стояли контейнеры с готовой едой, банка сгущёнки, оставшаяся после поездки к деду, и половина пачки сливочного масла.
Всё это принадлежало ей.
Каждый продукт был куплен на заработанные ею деньги.
Раньше подобная мысль вызывала такую злость, что начинало звенеть в ушах.
Теперь же она казалась почти приятной.
Как будто Ксения впервые за долгое время увидела положительный баланс собственного маленького предприятия.
Она закрыла холодильник, вернулась в прихожую и привычно с четвёртой попытки повернула заедающий замок.
— В воскресенье я до тебя доберусь, — пообещала она замку. — Сама разберу и починю. Ничего сложного. Мне и более капризные механизмы приходилось настраивать.
Где-то далеко внизу, во дворе, кто-то с трудом катил огромный чемодан на трёх оставшихся колёсиках.
Неровный раздражающий грохот постепенно удалялся в сторону остановки.
Последний автобус ушёл оттуда примерно двадцать минут назад.
Но Ксения ничего этого уже не слышала.
Её мысли были заняты совсем другим.
В субботу нужно взять две чистые простыни, налить чай в термос, не забыть банные шапки и обязательно позвонить маме.
Потому что Тамара Викторовна наверняка начнёт отказываться от такси.
А значит, её придётся как следует уговаривать.