В воздухе стоял густой запах гари и застоялой мазуты, а серое небо, казалось, придавливало вышки к земле.
— Руки за голову! Живо! — донесся резкий окрик.
Лиана не спеша подчинилась. Её ладони, огрубевшие от дороги, сомкнулись на затылке. Рядом шмыгала носом молоденькая девчонка, попавшая в этот этап случайно, а две женщины постарше угрюмо смотрели под ноги. Лиану привезли за поджог, но в её глазах не было раскаяния — лишь глубокое, спокойное ожидание.
В приёмном покое было душно. За столом, заваленным рапортами, сидел майор с заплывшими глазами. Рядом, прислонившись к косяку, стоял высокий конвоир, которого здесь называли Штыком. Его лицо постоянно искажала странная, кривая ухмылка.
— Лиана Романовна Сато, — пробасил майор, не поднимая взора. — Статья серьезная. Будешь бузить — сгниешь в изоляторе. На досмотр её.
За ширмой Лиану встретила инспектор в помятом синем халате. Когда очередь дошла до личных вещей, женщина потянулась к шнурку на шее девушки. — Это что за мусор? Снимай. — Нельзя, — голос Лианы прозвучал негромко, но твердо. — Это оберег. Он со мной с первого вздоха. Если сорвете — беду накличете.
Штык, услышав спор, бесцеремонно отодвинул занавеску. Он возвышался над Лианой, обдавая её запахом дешевого табака. — Я сказал, отдавай побрякушку. Он протянул руку, но девушка с кошачьей быстротой перехватила его запястье. Пальцы у неё были как стальные тиски. — Не прикасайся, — прошептала она, глядя ему прямо в зрачки. — Я сама отдам, но только главному. Тебе такая ноша не по плечу.
Конвоир побагровел, вырвал руку, но лезть на рожон не стал — что-то в её взгляде заставило его отступить. Лиана сама сняла амулет, аккуратно положила его на полку и велела внести в опись.
Её определили в шестую камеру. Коридоры тюрьмы напоминали бесконечный бетонный лабиринт, выкрашенный в цвет болотной тины. Когда Штык распахнул тяжелую дверь «хаты», в лицо ударил запах нестиранного белья и дешевого чая. На двухъярусных нарах замерли тени.
— Принимайте пополнение, — бросил Штык и захлопнул дверь.
Лиана стояла у порога, невозмутимо изучая новое жилье. С нижней шконки медленно поднялась женщина с коротким ежиком седых волос и хищным разворотом плеч. На её предплечье темнела татуировка в виде свернувшейся змеи, а в камере её знали как Кобру. Она обошла Лиану, словно оценивая товар.
— Цыганская кровь? — Кобра оскалилась, обнажив золотую коронку. — Здесь у нас демократия: либо ты под всеми, либо под моим началом. Поняла? — Я сама по себе, — ответила Лиана, проходя вглубь помещения.
Ей указали на шконку в самом углу, возле параши. Лиана молча села, не снимая ботинок. Весь вечер она чувствовала на себе десятки колючих глаз, но не проронила ни слова.
Через час, когда за окном окончательно стемнело, Кобра решила, что пришло время «прописки». Она встала, достала из-под матраса тонкое лезвие, обмотанное синей изолентой, и подошла к Лиане. — Вставай, красавица. У нас в камере правила простые. Либо ты доказываешь, что у тебя есть зубы, либо переезжаешь жить под нары. Держи перо. — Зачем мне это? — Лиана даже не шелохнулась. — Режь меня или я порежу тебя. Или отказывайся и становись «чушкой».
В камере воцарилась гробовая тишина. Лиана медленно подняла голову, посмотрела на тусклую лампочку под потолком, которая надсадно гудела, и… запела.
Это не было похоже на обычную песню. Голос, низкий и вибрирующий, казалось, исходил из самых стен. Слова на незнакомом языке сплетались в густую сеть, от которой у женщин поползли мурашки по коже. Лиана пела о кострах, уходящих в небо, и о боли, которая возвращается к тому, кто её причинил.
В этот момент лампа начала вести себя странно. Она замигала в такт песне, её гул стал невыносимым. Кобра замерла, выронив лезвие. Свет вспыхнул ослепительно ярко, раздался резкий хлопок, и осколки стекла дождем осыпались на бетонный пол. Камера погрузилась во тьму, подсвеченную лишь багровым аварийным фонарем из коридора. Песня оборвалась.
Когда в камеру ворвался Штык с фонарем, он застал странную картину: все женщины жались к стенам, а Лиана спокойно сидела на своем месте, словно ничего не произошло. — Это она! — крикнул Штык, направляя луч света в лицо девушки. — Ведьма чертова!
Её забрали в карцер под утро. Полковник Волков, начальник колонии, лично подписал приказ. Ему донесли, что новенькая устроила в камере чертовщину.
В ШИЗО было невыносимо сыро. Лиана сидела на голых досках, глядя в узкую щель окна, где занимался серый рассвет. Стены здесь были пропитаны отчаянием, но она чувствовала нечто иное. Из соседней ниши донесся хриплый голос. — Эй, сестренка… Жива еще? Это была баба Марфа, старая рецидивистка, которая сидела здесь дольше, чем существовала сама тюрьма. — Жива, — отозвалась Лиана. — Слыхала я про твои песни. Красиво зашла. Только Волков тебе этого не простит. У него на твое племя зуб имеется. — Знаю, — Лиана прислонилась ухом к холодному бетону. — У него рука болит. Левая. Баба Марфа на той стороне замолчала надолго. — Откуда вестимо? — Чую. Метка на нем. Подкова черная. Он её прячет, а она его заживо ест.