В воздухе стоял густой запах гари и застоялой мазуты, а серое небо, казалось, придавливало вышки к земле.
— Руки за голову! Живо! — донесся резкий окрик.
Лиана не спеша подчинилась. Её ладони, огрубевшие от дороги, сомкнулись на затылке. Рядом шмыгала носом молоденькая девчонка, попавшая в этот этап случайно, а две женщины постарше угрюмо смотрели под ноги. Лиану привезли за поджог, но в её глазах не было раскаяния — лишь глубокое, спокойное ожидание.
В приёмном покое было душно. За столом, заваленным рапортами, сидел майор с заплывшими глазами. Рядом, прислонившись к косяку, стоял высокий конвоир, которого здесь называли Штыком. Его лицо постоянно искажала странная, кривая ухмылка.
— Лиана Романовна Сато, — пробасил майор, не поднимая взора. — Статья серьезная. Будешь бузить — сгниешь в изоляторе. На досмотр её.
За ширмой Лиану встретила инспектор в помятом синем халате. Когда очередь дошла до личных вещей, женщина потянулась к шнурку на шее девушки. — Это что за мусор? Снимай. — Нельзя, — голос Лианы прозвучал негромко, но твердо. — Это оберег. Он со мной с первого вздоха. Если сорвете — беду накличете.
Штык, услышав спор, бесцеремонно отодвинул занавеску. Он возвышался над Лианой, обдавая её запахом дешевого табака. — Я сказал, отдавай побрякушку. Он протянул руку, но девушка с кошачьей быстротой перехватила его запястье. Пальцы у неё были как стальные тиски. — Не прикасайся, — прошептала она, глядя ему прямо в зрачки. — Я сама отдам, но только главному. Тебе такая ноша не по плечу.
Конвоир побагровел, вырвал руку, но лезть на рожон не стал — что-то в её взгляде заставило его отступить. Лиана сама сняла амулет, аккуратно положила его на полку и велела внести в опись.
Её определили в шестую камеру. Коридоры тюрьмы напоминали бесконечный бетонный лабиринт, выкрашенный в цвет болотной тины. Когда Штык распахнул тяжелую дверь «хаты», в лицо ударил запах нестиранного белья и дешевого чая. На двухъярусных нарах замерли тени.
— Принимайте пополнение, — бросил Штык и захлопнул дверь.
Лиана стояла у порога, невозмутимо изучая новое жилье. С нижней шконки медленно поднялась женщина с коротким ежиком седых волос и хищным разворотом плеч. На её предплечье темнела татуировка в виде свернувшейся змеи, а в камере её знали как Кобру. Она обошла Лиану, словно оценивая товар.
— Цыганская кровь? — Кобра оскалилась, обнажив золотую коронку. — Здесь у нас демократия: либо ты под всеми, либо под моим началом. Поняла? — Я сама по себе, — ответила Лиана, проходя вглубь помещения.
Ей указали на шконку в самом углу, возле параши. Лиана молча села, не снимая ботинок. Весь вечер она чувствовала на себе десятки колючих глаз, но не проронила ни слова.
Через час, когда за окном окончательно стемнело, Кобра решила, что пришло время «прописки». Она встала, достала из-под матраса тонкое лезвие, обмотанное синей изолентой, и подошла к Лиане. — Вставай, красавица. У нас в камере правила простые. Либо ты доказываешь, что у тебя есть зубы, либо переезжаешь жить под нары. Держи перо. — Зачем мне это? — Лиана даже не шелохнулась. — Режь меня или я порежу тебя. Или отказывайся и становись «чушкой».
В камере воцарилась гробовая тишина. Лиана медленно подняла голову, посмотрела на тусклую лампочку под потолком, которая надсадно гудела, и… запела.
Это не было похоже на обычную песню. Голос, низкий и вибрирующий, казалось, исходил из самых стен. Слова на незнакомом языке сплетались в густую сеть, от которой у женщин поползли мурашки по коже. Лиана пела о кострах, уходящих в небо, и о боли, которая возвращается к тому, кто её причинил.
В этот момент лампа начала вести себя странно. Она замигала в такт песне, её гул стал невыносимым. Кобра замерла, выронив лезвие. Свет вспыхнул ослепительно ярко, раздался резкий хлопок, и осколки стекла дождем осыпались на бетонный пол. Камера погрузилась во тьму, подсвеченную лишь багровым аварийным фонарем из коридора. Песня оборвалась.
Когда в камеру ворвался Штык с фонарем, он застал странную картину: все женщины жались к стенам, а Лиана спокойно сидела на своем месте, словно ничего не произошло. — Это она! — крикнул Штык, направляя луч света в лицо девушки. — Ведьма чертова!
Её забрали в карцер под утро. Полковник Волков, начальник колонии, лично подписал приказ. Ему донесли, что новенькая устроила в камере чертовщину.
В ШИЗО было невыносимо сыро. Лиана сидела на голых досках, глядя в узкую щель окна, где занимался серый рассвет. Стены здесь были пропитаны отчаянием, но она чувствовала нечто иное. Из соседней ниши донесся хриплый голос. — Эй, сестренка… Жива еще? Это была баба Марфа, старая рецидивистка, которая сидела здесь дольше, чем существовала сама тюрьма. — Жива, — отозвалась Лиана. — Слыхала я про твои песни. Красиво зашла. Только Волков тебе этого не простит. У него на твое племя зуб имеется. — Знаю, — Лиана прислонилась ухом к холодному бетону. — У него рука болит. Левая. Баба Марфа на той стороне замолчала надолго. — Откуда вестимо? — Чую. Метка на нем. Подкова черная. Он её прячет, а она его заживо ест.
Марфа закашлялась и заговорила шепотом, словно боясь, что стены подслушают. Она рассказала историю двенадцатилетней давности. О том, как Волков, будучи еще капитаном, приехал разгонять табор по заказу какого-то богатея. Говорили, что он лично поднес факел к шатру старой гадалки, которая не хотела уходить. Перед смертью та схватила его за руку и выжгла на ней проклятие. С тех пор Волков не знал покоя: рука сохла, болела, и никакие врачи не могли помочь.
— Ты зачем сюда пришла, дочка? — спросила Марфа. — Уж не за его ли душой? — Я пришла за справедливостью, — ответила Лиана. — И за своим.
Через два дня Лиану вернули в общую камеру. Порядок там изменился. Кобра больше не пыталась командовать девушкой, а остальные женщины начали приносить ей лишний кусок хлеба или делиться чаем. В камере магическим образом стала появляться чистая вода, когда кран на раздаче пересыхал из-за аварий. Никто не видел, как это происходит, но все знали — это Лиана.
А Штык тем временем совсем сдал. После того как он попытался подбросить Лиане заточку, его правую руку свело судорогой, которая не отпускала его часами. Он ходил по коридорам бледный, пряча ладонь, на которой проступил багровый след, похожий на отпечаток пяти пальцев.
Начальник Волков наблюдал за всем этим через мониторы. Он видел, как меняется атмосфера в отряде, как тает его власть, основанная на страхе. Левая рука под кителем ныла так, что хотелось выть. Наконец он не выдержал.
— Привести Ковалеву ко мне, — приказал он. — Одну. Без свидетелей.
В кабинете Волкова пахло дорогим парфюмом и безнадежностью. Полковник сидел в кресле, накинув на плечи шинель. Левая рука была спрятана в черную кожаную перчатку. Он долго молчал, изучая личное дело Лианы.
— Садись, — наконец произнес он. — Говорят, ты в камере чудеса творишь. Вода из ниоткуда, лампочки взрываются… Ты чего добиваешься? — Я просто хочу вернуть то, что принадлежит мне, — Лиана посмотрела на сейф в углу. — И снять то, что мешает вам жить. Волков вздрогнул. — Слишком много на себя берешь, девка. Я могу тебя в такие места отправить, откуда не возвращаются. — Можете, — согласилась она. — Но рука от этого не заживет. И сын ваш, которого вы так ждете, не родится здоровым, пока старый долг не оплачен.
Волков резко встал. Лицо его перекосилось от ярости и боли. — Откуда… откуда ты знаешь про сына? — Я знаю всё, полковник. Покажите руку. Ту, что вы прячете под кожей.
Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, Волков стянул перчатку. Кисть была ужасна: сухая, почерневшая кожа, скрюченные пальцы и четкий след в виде подковы. — Двенадцать лет, — прошептала Лиана. — Моя бабка Рада ждала этого момента. Вы сожгли её дом, Волков. Вы держали огонь, когда она молила о пощаде. — Я выполнял приказ! — крикнул он, но в его голосе не было уверенности. — Мне сказали, табор пуст! — Вы взяли за это деньги. Конверт лежал в левой руке. С тех пор она и сохнет.
Лиана встала и подошла к нему вплотную. Волков не шелохнулся — он был раздавлен этой правдой. — Я могу снять это, — сказала она. — Но у меня есть условия. Пересмотр моего дела — я не поджигала тот склад, я взяла вину сестры. Перевод в южную колонию, поближе к дому. И нормальные условия для женщин здесь. Если обманете — проклятие вернется, и на этот раз оно заберет всё.
Волков кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Той ночью Лиана проводила обряд прямо в его кабинете. Она попросила чистую родниковую воду, свечу из старой церкви и иглу. Под ее негромкое пение Волков чувствовал, как по руке разливается странный холод. Лиана проколола свой палец, смешала каплю крови с водой и окропила его кисть. — Боль — в землю, огонь — в пепел, — шептала она. — Уходи, старая обида, освободи живого.
На глазах у полковника черное пятно начало бледнеть. Пальцы, которые не разгибались годами, с хрустом выпрямились. Кожа розовела, наливаясь жизнью. Когда всё закончилось, на руке остался лишь едва заметный белый шрам в форме подковы.
Через неделю за Лианой приехал спецтранспорт. Она выходила из вокзальных ворот колонии, когда Волков окликнул её. Он был без формы, в простой куртке. В его здоровой левой руке была папка с документами. — Всё готово, Лиана. Твоё дело закрыто. Ты свободна. — Прощайте, полковник, — она обернулась. — И помните: правда всегда находит дорогу. Не жгите больше чужих костров. — Не буду, — ответил он, и в его глазах впервые за долгое время блеснул свет. — У меня сын родился вчера. Назвали Романом, в честь твоего отца.
Лиана улыбнулась и шагнула в машину.
Прошло восемь месяцев. На юге цвела акация. Лиана сидела на перроне небольшого вокзала, ожидая свой табор. Из вагона прибывшего поезда вышла Кобра. Она выглядела иначе: в ярком платье, с отросшими волосами. В руках она бережно держала тот самый кожаный мешочек, который Лиана подарила ей перед отъездом.
— Вернула, как обещала, — Кобра присела рядом. — Вышла по УДО. Знаешь, а ведь у Волкова и правда всё наладилось. Говорят, он теперь самый справедливый хозяин на зоне. Ни одного беспредела. — Значит, урок усвоен, — Лиана приняла амулет. — Пойдем, Кобра. Нас дома ждут.
Две женщины, такие разные, но связанные одной судьбой, пошли по пыльной дороге в сторону заходящего солнца. Впереди была новая жизнь, где огонь больше не разрушал, а только согревал.