Снова возникла пауза.
Не красивая, не символичная.
Обычная неловкая тишина во время телефонного разговора.
— Я понял, — наконец сказал он.
— Хорошо.
— Ты меня ненавидишь?
Елена посмотрела на своё отражение в тёмном стекле.
На столе стояла чашка с давно остывшим чаем.
На подоконнике росла бабушкина герань.
И теперь никто не решал за неё, где должны лежать полотенца, из какой кружки пить и какими духами пользоваться.
— Нет, — спокойно сказала она. — Но вернуть тебя я не хочу.
Виктор не начал спорить.
Не стал уговаривать.
Только тяжело выдохнул.
— Понятно. Пока.
— Пока.
После разговора Елена ещё долго сидела на кухне.
Она не чувствовала ни радости, ни особой грусти.
Внутри была лишь окончательная ясность.
Виктор действительно оказался почти ни с чем.
Без квартиры.
Без накоплений.
В посёлке вместе с тётей.
С обидой на весь мир за то, что тот почему-то не признал его правым.
Вероника Матвеевна тоже осталась прежней.
С уверенностью, что любую молодую женщину можно воспитывать как неразумную девочку.
По крайней мере до того момента, когда перед тобой однажды закрывают дверь и больше не собираются открывать.
А Елена осталась одна.
В квартире, которую когда-то так берегла её бабушка.
Одна.
Зато у себя дома.
Цена оказалась высокой.
Их брак разрушили не духи.
Не кремы.
Даже не выломанный замок.
Его окончательно уничтожило другое знание.
Осознание, что человек рядом способен считать твои личные границы глупой прихотью до тех пор, пока нарушение этих границ не начинает стоить ему денег, привычного комфорта и крыши над головой.
И теперь, когда утром Елена вставляла ключ в новый замок и открывала дверь своей квартиры, в этом простом движении было гораздо больше правды, чем во всех прежних разговорах Виктора о семье.