Значит, мне снова не нашлось места?
Я стояла с контейнером замаринованного мяса в руках и ещё горячим пирогом в форме. От выпечки тянуло яблоками и корицей, от мангала — влажным дымом, а у дома уже стояла машина с распахнутым багажником. Май в Подмосковье выдался в тот день обманчиво ласковым: солнце то показывалось, то исчезало за облаками, ветер шуршал молодой листвой, возле крыльца покачивались тюльпаны, и всё вокруг выглядело так, будто впереди обычная семейная поездка на природу. Именно от этой обычности становилось особенно противно.
Галина Михайловна стояла у задней дверцы автомобиля и бережно поправляла плед на коленях Тамары Игнатьевны, словно перед ней была не пожилая родственница, а хрупкая фарфоровая статуэтка.
— Тебе места нет, Надя, — произнесла она спокойно, почти буднично. — Ты сегодня дома останься.
Ирина тут же отозвалась с переднего сиденья:
— Ой, да ничего страшного. Посидишь спокойно, сериал свой досмотришь. Мы ненадолго.
Я посмотрела на Павла.
Он стоял у капота, сжимал в руке бутылку воды и избегал моего взгляда. Вот это я увидела раньше всего. Не свекровь. Не Тамару Игнатьевну, занявшую моё место. Не Ирину, которая уже устроилась поудобнее. Я увидела мужа, который всё знал заранее и уже молча согласился.
— Павел, — тихо сказала я. — Это что сейчас?
Он поморщился, будто я опять выбрала самый неподходящий момент для разговора.
— Надь, мама уже всё решила. Не начинай, пожалуйста. Потом съездим куда-нибудь вдвоём.
И в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не громко, не резко, без треска. Просто исчезло. Я слишком хорошо знала его «не начинай». После него всегда шло одно и то же: промолчи, улыбнись, уступи, не порть людям настроение, дома поговорим, потом разберёмся, не надо устраивать проблему на ровном месте. Только этого «потом» почти никогда не случалось. Была только моя проглоченная обида и его вечернее раздражённое:
— Ну ты же взрослая, зачем было всё раздувать.
Я стояла посреди двора с мясом и пирогом в руках и вдруг предельно ясно поняла: дело давно уже не в поездке.
Не в шашлыках.
Не в Тамаре Игнатьевне.
Не в пожилой женщине, которую «невозможно оставить».
Не в машине.
Не в неудобной рассадке.
Дело было в месте.
В том, что для меня его снова не оказалось. А мой муж только что подтвердил это своим молчанием.
— Значит, так, — сказала я уже гораздо спокойнее. — Вы едете. Без меня.
Галина Михайловна чуть подняла подбородок.
— Ну вот и правильно. А то я уже думала, сейчас опять начнётся.
Я поставила контейнер с мясом на садовый столик. Рядом поставила пирог. Сняла с плеча сумку и пошла к калитке.
— Надя! — Павел наконец сделал шаг в мою сторону. — Ты куда?
Я обернулась.
— Туда, где для меня есть место.
И ушла.
До станции я дошла быстро, хотя туфли проваливались в майскую пыль, а в голове шумело так, будто у меня резко поднялась температура. По дороге телефон звонил дважды. Сначала Павел. Потом свекровь. Я не ответила. Не потому, что хотела красиво обидеться и держать паузу. Я просто понимала: если сейчас услышу их голоса, опять начну объяснять, почему мне больно, а они привычно сведут всё к моему тяжёлому характеру.
В электричке пахло металлом, дешёвым дезодорантом и чужими пакетами с рассадой. Люди ехали на дачи с шампурами, детьми, сумками и контейнерами для шашлыков, а я сидела у окна и смотрела, как за стеклом проносится зелёная подмосковная весна. Май всегда выглядит так, будто новую жизнь можно начать легко, почти без усилий. Наверное, именно поэтому он так больно бьёт по тем, кто годами живёт чужой жизнью.
Ответить всё-таки пришлось, когда позвонила Марина.
— Ты где? — спросила она сразу, даже не поздоровавшись. — Пашка уже три раза мне набирал. Что случилось?
Я закрыла глаза.
— Меня не взяли в машину.
На той стороне повисла тишина.
— В смысле?
— В самом прямом. У них внезапно нашлось место для Тамары Игнатьевны, но не нашлось для меня. Свекровь сказала это вслух. Павел промолчал.
Марина выругалась коротко и зло, и впервые за весь день мне захотелось не плакать, а выпрямиться.
— Куда ты сейчас едешь?
— Домой.
— Нет. Ко мне.
— Марин…
— Ко мне, Надя. Домой ты приедешь, сядешь на пустой кухне и начнёшь их оправдывать. Езжай ко мне. Адрес помнишь?
Я помнила. Конечно, помнила. Марина жила в обычной городской квартире на другом конце Москвы, в доме, где в подъезде пахло краской, а под окнами — сиренью. Когда-то мы сидели у неё на полу, ели роллы из картонных коробок и обсуждали мужчин, начальников, книги, стоматологов и чужую глупость. Потом мы взрослели, разъезжались, встречались всё реже, но она так и осталась единственным человеком, который никогда не советовал мне «быть мудрее».
Марина открыла почти сразу. В серой домашней футболке, с резинкой на запястье и лицом человека, который всё понял по одному моему виду.
— Заходи.
И тогда я всё-таки расплакалась. Не громко, не красиво, не театрально. Просто села на край дивана и позволила себе на несколько минут развалиться.