Лицо Ирины Степановны пошло красными пятнами. Она несколько раз открыла рот, будто пыталась поймать воздух, но слов не находила. Люда впервые видела её в таком состоянии.
— Ты… ты вообще понимаешь, что говоришь? Мы же родные люди! Юра! Юра, выйди сюда! Скажи ей! Я тебе мать!
Из комнаты появился Юра. В свитере, с полотенцем, перекинутым через плечо. До последней минуты он надеялся, что всё-таки успеет побриться перед театром. Сначала посмотрел на мать. Потом на Люду. Потом снова на мать.
И совершенно спокойно, без крика, сказал:
— Мам. У нас сегодня двадцать два года. Спектакль в семь. Я эти два выходных два месяца выпрашивал.
— Ну и что? — растерянно ответила Ирина Степановна. — Разве мы вам мешаем?
— Мешаете, мам.
Слово упало посреди прихожей тяжело, словно на кафель уронили стеклянную вещь. Люда даже вздрогнула. За все двадцать два года Юра почти ни разу не говорил матери прямого «нет». А сейчас сразу произнёс: «мешаете».
Ирина Степановна резко ухватилась за ручку чемодана.
— Понятно. Теперь всё понятно. Больше ноги нашей здесь не будет. Оксана, пошли. Поедем к Нине в Кобеляки. Там, по крайней мере, у людей ещё совесть осталась.
— Счастливой дороги, — ответила Люда.
Колёса чемодана загрохотали по плитке подъезда. Оксана по дороге шипела что-то про «полтавских господ». Затем хлопнули двери лифта, и кабина ушла вниз.
Юра закрыл дверь и привалился к ней спиной.
— Ну ты, Люда, конечно, даёшь.
— Даю, — спокойно согласилась она. — Иди брейся, иначе к семи точно опоздаем.
* * *
В театре в тот вечер шла комедия. Весь зал смеялся, Люда тоже смеялась, а Юра держал её за руку — неловко, через подлокотник, почти так же, как когда-то в молодости.
Во время антракта Люда вышла в фойе, остановилась возле окна и долго смотрела, как мелкий дождь под светом фонаря постепенно превращается в редкие снежинки.
Перед глазами почему-то стояло вовсе не раскрасневшееся от злости лицо свекрови.
Она вспоминала другое: как Ирина Степановна, уже выйдя из квартиры на лестничную площадку, машинально поправила шапочку внуку. Быстро, двумя пальцами. И как при этом у неё почему-то дрожала рука.
— Ты чего здесь одна? — подошёл Юра.
— Да ничего. Наверное, сквозняком продуло.
* * *
Забытую сумку они обнаружили только в воскресенье. Она всё это время стояла в углу прихожей, спрятавшись за обувной полкой. Внутри оказались банки с компотом. Баночка мёда. Контейнер с пирожками, уже немного подсохшими по краям.
А на самом дне, аккуратно завёрнутый в чистое полотенце, лежал свитер. Ручной вязки, оттенка кофе с молоком, с красивыми косами вдоль рукавов. Такие вещи не вяжутся за пару вечеров. На такой свитер уходит месяца два, а то и три — вечер за вечером, под негромкий разговор телевизора.
К свитеру была приколота маленькая записка, написанная карандашом крупным почерком:
«Людочке. Размер брала примерно, потому что ты у нас худенькая. Если будет тесноват — распущу и свяжу заново, мне не трудно».
Люда опустилась на пуфик в прихожей и долго сидела неподвижно, держа свитер на коленях.
* * *
Три недели никто ни о чём не говорил.
Юра звонил матери, но она отвечала коротко, вежливо и каким-то совершенно чужим голосом — так разговаривают сотрудники регистратуры в поликлинике.
«Всё хорошо. Мне ничего не нужно. Поздно не звони, я рано ложусь».
В среду Люда отпросилась с работы, села в машину и поехала в Нежин. Юре ничего не сказала. Она и сама толком не понимала, что именно собирается сказать, когда окажется там.
Дорога через Пирятин была скользкой. Фуры медленно ползли одна за другой, поэтому обычные четыре часа растянулись почти на пять. Двухкомнатная квартира Ирины Степановны находилась на четвёртом этаже старого дома без лифта. За эту квартиру они с мужем когда-то выплачивали деньги едва ли не половину жизни. Николая Петровича не стало пять лет назад.
Свекровь открыла дверь в домашнем фартуке. Увидела Люду и растерялась настолько, что даже не успела вспомнить, что вообще-то обижена.
— А у меня борща нет, — первым делом сообщила она. — Я его одна не готовлю. Зачем целую кастрюлю на одного человека варить?
В квартире было очень чисто.
И очень тихо.
На кухне сам с собой разговаривал телевизор. Его явно включали не для того, чтобы смотреть, а просто чтобы в комнатах не стояла тишина.
На холодильнике висел календарь.
На календаре некоторые даты были обведены.
Люда подошла ближе, пока Ирина Степановна возилась с чашками.
Двадцать третье — «Оксана звонила».
Девятое — «Юрка позвонил».
Шестое, седьмое, восьмое — пусто.
А дальше снова пустые клетки. Одна за другой. Пока не появлялся очередной кружок вокруг даты.
И тогда Люда поняла.
Свекровь отмечала дни, когда кто-нибудь с ней разговаривал.
Они сели за кухонный стол. Ирина Степановна поставила две чашки, и Люда неожиданно заметила, насколько привычным движением её рука сразу потянулась именно за двумя.
Чайник на двоих.
Даже спустя пять лет.