— Помнишь тот велосипед? Синий, с блестящим звонком, который стоял за стеклом в «Спорттоварах»? — голос Виктории звучал глухо, будто доносился из-под толстого слоя ваты. Она сидела на самом краю дивана и крепко держала в руках чашку с давно остывшим чаем.
— Вик, это было двадцать лет назад, — Роман осторожно опустился рядом, стараясь не делать резких движений. Он хорошо знал это состояние жены: либо тишина перед взрывом, либо перед полным эмоциональным оцепенением.
— Нет, ты дослушай. Я целую неделю проходила мимо той витрины. Мне было десять. Отец сказал: «Хороший. Купим. Потом». И вот это «потом» стало самым ненавистным словом в моей жизни. Оно было на вкус как скисшее молоко. Знаешь, где теперь тот велосипед? Наверное, давно сгнил на какой-нибудь свалке. А у меня его так и не появилось. Никогда.
— Вик, к чему ты это сейчас? — Роман накрыл её ладонь своей рукой. Его пальцы были загрубевшими — следы работы на ветру, с теодолитами, картами и промёрзшей землёй. Он был геодезистом, человеком, который привык измерять расстояния и участки, но не глубину чужих детских обид.
— Мама звонила. Голос у неё дрожал. Сказала, что надо поговорить. Срочно. И не по телефону. И знаешь, Ром, во мне вдруг проснулась та маленькая девочка. Глупая, доверчивая. Я подумала: а вдруг они просто соскучились? Вдруг это и есть то самое «потом», которое наконец-то наступило?
Виктория подняла глаза на мужа. В них не было слёз — только неподвижное ожидание удара. Она работала ювелиром-модельером, часами вырезала из воска крошечные лепестки, завитки и тонкие звенья цепочек. Эта профессия научила её терпению и умению видеть внутреннюю конструкцию вещей. Сейчас она пыталась рассмотреть конструкцию собственной семьи, но вместо неё видела одни пустоты и трещины.
Родительская квартира всегда казалась Виктории архивом несбывшихся желаний. Здесь пахло старой бумагой, пылью и вечной экономией. Павел Андреевич, её отец, всю жизнь проработал в государственном архиве. Иногда Вике казалось, что он и сам свою жизнь хранил как документ: раскладывал дни по папкам с пометкой «открыть когда-нибудь потом». Екатерина Сергеевна, мать, была ему под стать — тихая, постоянно тревожная, вечно подсчитывающая цену гречки, когда-то работавшая сметчицей.
Своё детство Виктория помнила как бесконечную цепочку отказов. Не жестоких, нет. Её не посылали прочь. Ей говорили иначе: «Сейчас не время».
Отпуск? Зачем выбрасывать деньги на море, если есть тёткина дача под Рязанью? Там комары размером почти с воробья и туалет во дворе, зато бесплатно.
Одежда? Зачем покупать новые модные джинсы, если школьная форма ещё кое-как застёгивается?
Самым ярким воспоминанием стало выпускное платье. Бабушка, мама Екатерины Сергеевны, тайком вложила Вике в ладонь конверт. «Купи себе что-нибудь лёгкое, красивое, ты же у нас принцесса», — шепнула старушка. Вика купила. Нежно-голубое платье, похожее на ясное летнее небо. Мать, увидев покупку, побледнела, губы её вытянулись в тонкую линию.
— Ты хоть представляешь, сколько продуктов можно было взять на эти деньги? — шипела она, почти не повышая голоса, но каждое слово обжигало. — Эгоистка. Бабушка старая, ей лекарства нужны, а ты… Тряпками голову забила.
Институт стал второй точкой, после которой назад дороги уже не было. Бюджетных мест оказалось мало, Вике не хватило всего двух баллов. Она знала: деньги у родителей есть. Отец всегда откладывал. У него была его знаменитая «кубышка», почти священная реликвия семьи. Но когда речь зашла об оплате семестра, родители сели напротив неё с каменными лицами.
— НЕТ, — жёстко сказал Павел Андреевич. — Мы копим на старость. Хочешь учиться — иди зарабатывай. Труд закаляет.
И она пошла. Днём — лекции, вечером — подработка в мастерской по ремонту часов, где она научилась обращаться с мельчайшими деталями, что позже привело её в ювелирное дело. Там же, в мастерской, она познакомилась с Романом. Он принёс починить дедовские командирские часы. Спокойный, уверенный, только вернувшийся из армии, он казался человеком с другой планеты — с той, где люди умеют улыбаться без причины.
Они быстро съехались. Сняли квартиру вместе с подругой Зоей, чтобы платить меньше. Родители Виктории восприняли это с явным облегчением: минус один рот в доме. Только однажды Екатерина Сергеевна позвонила и осторожно спросила, не могла бы дочь «немного помогать» им с зарплаты, ведь «коммуналка опять подорожала». Вика тогда не обиделась. Она впервые по-настоящему разозлилась — холодной, взрослой злостью.
— Мам, я плачу за учёбу и жильё. Лишних денег у меня нет. А у вас есть папина и твоя кубышка.
Потом жизнь постепенно выровнялась. Роман и Вика поженились, сняли отдельную двухкомнатную квартиру, начали откладывать на собственное жильё. Они жили скромно, но не жадно. Если Вике хотелось пирожное — они шли в кафе. Если Роману нужны были хорошие ботинки для экспедиций — они покупали хорошие ботинки.
— Мы не будем жить в режиме «потом», — часто говорил Роман, обнимая жену. — Жизнь идёт сейчас, пока мы строим планы.
И вот теперь, после пяти лет почти полного молчания и редких сухих звонков по дням рождения, мать попросила приехать.
Виктория вошла в родительскую квартиру, и знакомый запах нафталина сразу ударил в нос. В прихожей было темно: лампочка перегорела, и никто, похоже, не собирался её менять. Екатерина Сергеевна сидела на кухне. Она заметно сдала: лицо осунулось, кожа стала сероватой, руки мелко дрожали. Павел Андреевич стоял у окна, спиной к дочери, и смотрел во двор с унылыми лавочками.
— Садись, — мать указала на табурет.
На столе лежала стопка документов с медицинскими печатями.
— Что произошло? — Вика взяла верхний лист. Диагнозы были написаны сложными медицинскими словами, но смысл читался ясно: тяжёлое аутоиммунное заболевание. Прогрессирующее.
— Мне нужно лечение, — тихо произнесла мать. — По ОМС это не проходит. Лекарства импортные. Один курс — триста тысяч. Нужно хотя бы полгода. Потом ещё реабилитация.
Виктория быстро посчитала в уме. Полтора-два миллиона. Огромная сумма, но не запредельная для людей, которые всю жизнь откладывали каждую копейку.
— Мам, это ужасно, — искренне сказала Вика. Внутри у неё шевельнулась жалость. — Но у вас же есть накопления. Папа всю жизнь повторял, что откладывает на «чёрный день». Вот он и пришёл. Открывайте кубышку.
Тишина, повисшая на кухне, стала густой, почти липкой. Павел Андреевич даже не повернулся. Екатерина Сергеевна опустила взгляд.
— Нету, — едва слышно выдохнула она.
— Что значит «нету»? — Вика нахмурилась. — Вас обманули? Банк закрылся? Украли?
— Мы… мы отдали, — голос матери сорвался.
— Кому? — по спине Виктории пробежал ледяной холод.
— Данечке.
Виктория застыла. Даниил. Её младший брат. Любимчик. «Солнышко». Разница между ними была семь лет. Даниил всегда получал всё самое лучшее. Ему оплатили институт, который он потом бросил. Его вытащили от армии. Ему покупали технику и гаджеты.
— Вы отдали Даниилу… сколько? — голос Виктории стал очень тихим и опасно ровным.
Павел Андреевич наконец повернулся. Вид у него был жалкий, но в то же время упрямый.
— Семь миллионов, — буркнул он.
— СКОЛЬКО?! — Вика вскочила так резко, что табурет с грохотом упал на пол. — Семь миллионов? Всё? Всё, что вы собирали тридцать лет? Вы отдали ему все деньги? Когда?
— Полгода назад, — прошептала мать. — У него семья, Оленька тогда беременная была… Им тесно. Он собирался бизнес открыть… И квартиру взять побольше.
Виктория смотрела на родителей и не могла их узнать. Это были не те осторожные хранители семейного бюджета, которые годами считали каждую копейку. Это были люди, потерявшие рассудок.
— А себе вы хоть что-нибудь оставили? На тот самый «чёрный день»?
— Мы думали, он поднимется… начнёт помогать… — пробормотал отец.
— И что? Поднялся? — резко спросила Вика.
— Он… говорит, сейчас у него сложности.
— Сложности, — повторила Вика. — А у тебя, мама, значит, не сложности. У тебя ткани начинают отмирать, если не ставить препарат! Вы вообще понимаете, что натворили?
Она вылетела из кухни. Ей стало нечем дышать. В прихожей Вика столкнулась со старым зеркалом. Из мутного стекла на неё смотрела женщина с лицом, перекошенным от боли.
— Денег НЕТ, Вика, — донёсся следом голос отца, в котором неожиданно появились требовательные нотки. — Ты должна помочь. Ты работаешь. Муж твой нормально зарабатывает.
Виктория резко развернулась.
— Я? Должна? Вы украли у меня детство, не дали ни копейки на образование, даже на свадьбу не пришли, потому что «подарок дарить дорого»! А теперь, когда вы всё спустили на Даниила, должна я?
Она выбежала из подъезда, села в машину и ударила ладонями по рулю. Боль отрезвила её.
До дома брата было всего пятнадцать минут на машине. Даниил жил в новостройке бизнес-класса. Виктория знала этот район — квадратный метр здесь стоил очень прилично. Консьерж, мраморный холл, быстрые лифты.
Она звонила в дверь долго и настойчиво. Наконец открыла Ольга — жена Даниила. В халате, с нарощенными ресницами, она напоминала куклу, которую только что вынули из дорогой коробки.
— Ой, Вика. А мы тебя не ждали, — лениво протянула она.
— Где Даниил? — Вика отодвинула её плечом и прошла внутрь.
В квартире пахло дорогими духами и новой мебелью. Огромная плазма занимала почти всю стену, дизайнерский диван выглядел как из журнала, на полу лежала шкура какой-то несчастной зебры — или очень хорошая имитация. Даниил сидел за барной стойкой и пил кофе из кофемашины, которая, на вид, стоила как подержанная машина.
— Сеструха! Какими судьбами? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла перекошенной.
Виктория подошла почти вплотную.
— Где деньги, Даня?
— Какие деньги? — он сделал вид, что не понимает, но глаза сразу забегали.
— Семь миллионов. Родительские. Мать умирает, ей нужны лекарства. Где деньги?
Даниил поставил чашку на стойку.
— Ну… вложился. Студию вот взяли, ремонт сделали, машину обновил. — Он кивнул в сторону окна. Во дворе стоял новый кроссовер. — Ну и по мелочи. Техника, отдых в Эмиратах… Мы же с Олей заслужили, она ребёнка вынашивала.
— Ты за полгода потратил семь миллионов на шмотки, ремонт и отдых? — Вика говорила почти шёпотом. — Ты понимаешь, что отец с матерью годами ели самую дешёвую колбасу, чтобы это накопить?
— Это был их выбор! — вмешалась Ольга. — Даня — их сын! Они сами захотели помочь! А ты чего явилась чужие деньги пересчитывать?
Виктория медленно повернула голову к невестке.
— Замолчи, Оля. Сядь в угол и не открывай рот. Иначе я сейчас устрою такой скандал, что твои приклеенные ресницы сами отвалятся.
Ольга, испугавшись ледяного тона, действительно сделала шаг назад.
Вика снова посмотрела на брата.
— Значит так, «предприниматель». Завтра ты привозишь родителям сто тысяч. На первый курс уколов. И дальше — каждый месяц.
Даниил нервно рассмеялся.
— Ты с ума сошла? Откуда у меня сто тысяч каждый месяц? Я всё потратил! У меня зарплата шестьдесят, и половина в конверте. Оля в декрете.
— Продай машину. Продай телевизор. Продай свою почку. Мне всё равно.
— Ничего я продавать не собираюсь! — взвился Даниил. — Родители сами дали! Это был подарок! Подарки назад не требуют!
— Хорошо, — кивнула Вика. — Тогда слушай очень внимательно. По Семейному кодексу нетрудоспособные родители имеют право требовать алименты со своих совершеннолетних детей. Я найму юриста. Самого злого, какого найду. Мы докажем, что они нуждаются. Суд назначит выплаты. Ты будешь платить принудительно. И счета тебе арестуют.
— Ты не посмеешь, — прошипел Даниил. — Это же родители! Позор на всю семью!
— Позор — это то, что сделал ты. У тебя сутки.
Она развернулась к выходу.
— Эй! — крикнула Ольга. — У моей подруги мать так подала! Это реально можно! Дань, делай что-нибудь!
— Да где я возьму?! — истерично заорал брат. — Пусть Вика платит, она же богатая!
Дома Викторию ждал Роман. Он уже всё знал — она позвонила ему из машины. На столе стояла бутылка вина и два бокала, но пить совсем не хотелось.
— Он ничего не даст, — сказала Вика, опускаясь прямо на пол. Сил дойти до дивана у неё не осталось. — Он всё сожрал. В прямом смысле. Семь миллионов смыло в унитаз красивой жизни.
— Что будем делать? — Роман сел рядом. — Лёха звонил, мой друг-юрист. Говорит, с алиментами всё не быстро. Суд, экспертизы, справки… Мать может просто не дождаться. А если даже присудят, будут удерживать копейки с его официальной белой зарплаты.
Виктория закрыла лицо ладонями.
— Я их ненавижу. Ром, правда ненавижу. Они меня предали. Снова выбрали его, а разгребать теперь должна я. Если я сейчас не дам деньги, буду чувствовать себя убийцей. Если дам — предам нас с тобой.
Роман помолчал, взвешивая каждое слово.
— Вик, смотри. У нас есть накопления на квартиру. Четыре миллиона. Мы три года собирали.
— Нет! — Вика резко убрала руки от лица. — Даже не смей это предлагать! Это наша мечта! Наш дом!
— Это деньги, Вик. Просто деньги. Бумаги и цифры на счёте. А там — жизнь. Да, она поступила с тобой подло. Да, она была плохой матерью. Но если она умрёт, потому что мы зажали деньги, ты себе этого не простишь. Ты не такая, как они. Ты человек.
Она заплакала. Это были злые, горькие слёзы бессилия. Ей было жалко денег. Жалко себя. Жалко ту маленькую Вику, которой так и не купили велосипед. Но Роман был прав.
— Хорошо, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Но я больше не их дочь. Я буду сиделкой. Я сделаю это, потому что так правильно. Но никакой любви. Никакого прощения.
На следующий день она купила первую партию лекарств. Пятьдесят тысяч за упаковку ампул. Шприцы, системы, физраствор.
Вечером она приехала к родителям. Молча прошла в комнату и разложила всё на маленьком столике.
— Вика… — начала мать, увидев коробки. В глазах у неё появились слёзы. — Доченька…
— Повернитесь на бок. Штаны снять, — сухо приказала Виктория.
— Вика, спасибо… Даня звонил, сказал, что у него временные трудности…
— Не дёргайтесь. Сейчас будет больно.
Она сделала укол уверенно, почти профессионально, но без тепла. Собрала использованные ампулы, вымыла руки.
— Еда в холодильнике. Супа хватит на три дня. Следующий укол завтра в 18:00.
— А поговорить? — жалобно спросил отец из коридора.
— С Даниилом разговаривайте. Он у вас мастер говорить.
Так начался её персональный ад. Каждый день после работы она ехала через весь город. Пробки, усталость, запах старости и болезни в родительской квартире. Она готовила, мыла, убирала, ставила уколы. Даниил так и не появился. Однажды она застала его звонок по громкой связи — он объяснял матери, что «инвестиции пока не дали результата», и просил «ещё немного потерпеть». Мать слушала и кивала, словно под гипнозом.
Прошло три месяца. Деньги на счету Вики и Романа быстро таяли. Мечта о квартире уходила в мутное, неопределённое «потом», которое теперь накрыло и их собственную семью. Вика стала резкой, жёсткой. На работе её хвалили: её ювелирные модели стали строгими, геометрически точными, почти безупречными, но в них исчезла прежняя мягкость.
Однажды, когда она ставила капельницу, Екатерина Сергеевна вдруг схватила её за руку. Хватка была слабой, но удивительно цепкой.
— Я знаю, что умру, — сказала она. Глаза у неё были ясные, лихорадка отступила. — Эти лекарства… они просто растягивают время. Я чувствую.
Виктория не выдернула руку, но и не сжала её в ответ.
— Врач говорит, есть положительная динамика.
— Нет. Я всё испортила, Вика. Всю жизнь. Я любила Даню сильнее, потому что он был слабеньким. А ты казалась сильной. Я думала, тебе помощь не нужна. Ты же как танк. А он… он без нас пропадёт.
— Он и с вами пропал, — жёстко сказала Вика. — Он паразит, которого вы сами вырастили.
— Прости меня.
— Спите. Лекарство капает.
На кухню вошёл Павел Андреевич. Он выглядел ещё более сгорбленным, чем прежде.
— Вика, мы с матерью решили… Мы перепишем квартиру на тебя. По дарственной.
Виктория замерла. Внутри поднялась волна тяжёлого, брезгливого возмущения.
— Что? Решили кинуть мне подачку? Совесть хотите отмыть?
— Нет, — отец смотрел в пол. — По справедливости. Сын своё уже получил. И растратил. А ты… ты нас вытаскиваешь. Квартира будет твоя. Уже сейчас. Я… я только оставлю за собой право проживания, пока жив. Но собственник — ты.
— Мне не нужны ваши подачки! Я вас ненавижу! — закричала она, чувствуя, как внутри рвётся что-то старое и больное.
— ХВАТИТ! — неожиданно рявкнул отец и ударил ладонью по столу. — Хватит кричать! Мы виноваты. Мы не родители, а твари. Но мы хотим исправить хотя бы что-то. Бери. Это не плата за любовь. Это возврат долга.
Виктория выбежала из квартиры. Но вечером Роман, выслушав её, сказал:
— Бери. Отец прав. Это справедливость, пусть и криво запоздалая. Квартира в центре, четырёхкомнатная, сталинский дом, пусть и без ремонта. Она стоит не меньше того, что они отдали брату, а то и вдвое больше. Забери то, что и так должно было быть твоим по праву.
Она оформила сделку. Холодно, с каменным лицом, подписала документы у нотариуса.
Через две недели Екатерина Сергеевна умерла. Тихо, во сне. Просто остановилось сердце.
Похороны получились странными. Даниил приехал на кладбище на своей грязной машине. Он был в тёмных очках и демонстративно скорбел, поддерживая Ольгу, которая рыдала громче всех, хотя при жизни свекровь терпеть не могла. Вика стояла чуть в стороне, сухая и прямая. Она не плакала. Она уже выплакала всё за эти месяцы.
Поминки устроили в квартире отца. Стол накрыла Зина, подруга Виктории, которая пришла помочь. Были Роман, его друг Алексей, родители Романа — Мария Александровна и Вадим Русланович. Он специально приехал из области поддержать сватов, несмотря на свои болезни.
Когда выпили третью рюмку, Даниил поднялся.
— Ну что, батя, — развязно начал он, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Маму помянули. Царствие небесное. Теперь надо о делах. Квартира большая. Один ты её не потянешь. Давай продадим, деньги поделим. Тебе купим однушку, остальное — нам с Викой пополам. Мне сейчас кэш очень нужен, бизнес стоит.
Зина перестала жевать салат. Роман напрягся.
Павел Андреевич медленно поднял глаза на сына. В его взгляде уже не было прежнего обожания. Там была пустота архивариуса, который списал ненужный документ в утиль.
— Квартиры нет, — сказал отец.
— В смысле нет? — Даниил глупо моргнул. — Мы же в ней сидим.
— Она больше не моя. Я её подарил.
— Кому?! — взвизгнула Ольга.
— Виктории. Полностью. Месяц назад.
Даниил схватил со стола вилку и швырнул её в стену.
— Ты что, старый маразматик?! Ты с ума сошёл?! А я?! Я твой сын! Ты всё отдал этой… этой крысе?!
— Своё ты получил, — твёрдо произнёс отец. — Семь миллионов. Где они?
— Это другое! Это была помощь! А наследство — святое! Ты обязан был поделить! Ты меня обворовал! Оля, ты слышишь? Они нас кинули!
Даниил рванулся к отцу и замахнулся.
— Я тебя, старый кобель, сейчас…
Удар был коротким и жёстким. Роман не был драчуном, но он был мужчиной, который защищает свою семью. Он поднялся и одним точным ударом в челюсть отправил Даниила на пол. Брат рухнул, опрокинув стул. Ольга завизжала.
— Вон, — тихо сказал Роман. — Оба. Немедленно.
Даниил, держась за челюсть, пополз к выходу. У двери он обернулся и сплюнул кровь на паркет.
— Будь ты проклят, папаша. Чтоб ты сдох один. И ты, сестрица, подавись этими квадратами.
Дверь хлопнула. Станислав Петрович, покойный дядя Вики, почему-то вспомнился ей именно сейчас. Он был единственным добрым человеком среди родни и, наверное, перевернулся бы в гробу от такой сцены. Но здесь, среди живых, воздух будто стал чище.
Павел Андреевич сидел, уронив голову на руки. Его плечи тряслись. Это был не плач — это было разрушение.
Роман подошёл к нему и положил ладонь на плечо.
— Павел Андреевич. Вам не нужно оставаться одному. Здесь четыре комнаты. Мы переедем к вам. Сделаем ремонт. Вика не против.
Виктория посмотрела на мужа. Она хотела возразить. Хотела сказать «НЕТ», хотела уйти, сбежать, закрыть за собой дверь. Но потом посмотрела на сгорбленного отца. На человека, который совершил страшную ошибку, но всё-таки нашёл силы хоть что-то исправить. Злость ушла. Остались только усталость и какое-то новое, странное чувство. Принятие.
— Пап, — сказала она. — Рома прав. Мы переедем. Но кухню я переделаю полностью. А твой архив переедет в кабинет.
Отец поднял на неё мокрые глаза.
— Спасибо, дочка.
Вечером, когда гости ушли, а они с Романом остались в бывшей детской, которая теперь стала гостевой, Вика прижалась к мужу.
— Ты правда хочешь жить здесь? — спросила она.
— Это хорошая квартира, Вик. Мы сделаем из неё конфетку. И наши деньги остались целы, ну, хотя бы частично. А главное — ты поставила точку.
— Скорее запятую, — улыбнулась Вика. Она взяла его руку и положила себе на живот. — У нас будет продолжение. Я сегодня тест сделала. Утром.
Роман замер. В его глазах вспыхнул свет, ярче любого велосипедного звонка.
— Значит, велосипед всё-таки купим? — хрипло спросил он.
— Самый лучший, — ответила Виктория. — И не потом. А сразу, как только он научится ходить.