Мия всю жизнь чувствовала себя лишней рядом с Лили — сестрой, которой доставались любовь, подарки и всё внимание родителей. Но после похорон отца спрятанный конверт заставил Мию усомниться во всём, что она знала о своей семье.
Мне был 21 год, когда я наконец призналась себе в том, что годами стыдилась произнести вслух.
Я чувствовала себя самой нелюбимой дочерью.
Не то чтобы меня совсем забыли.
Родители кормили меня, одевали, отправляли в школу и появлялись там, где по правилам должны были быть. Но любовь в нашем доме всегда будто приходила в розовой упаковке, и на бирке стояло имя Лили.
Лили было 15. Она была младше меня на шесть лет и, сколько я себя помнила, оставалась центром нашей семьи.
Моя младшая сестра всегда была безупречной.
Если Лили забывала убрать комнату, мама лишь вздыхала и говорила:
— Она устала.
Если я оставляла на кухонном столе одну книгу, отец стучал по ней двумя пальцами и спрашивал:
— Мия, сколько раз тебе нужно повторять?
Когда Лили чего-то хотела, она почти всегда это получала.
Большую комнату. Дорогие подарки. Дни рождения, которые выглядели так, будто их сняли для глянцевого журнала.
Однажды во дворе стояли пони. В другой год родители наняли живую группу только потому, что Лили как-то обмолвилась, что музыка делает праздник «волшебным».
А я тем временем донашивала старые вещи Лили, хотя была старше и выше, и они никогда нормально на мне не сидели.
— Мам, он слишком короткий, — однажды сказала я, натягивая рукава свитера с маленькими серебряными звёздами на груди.
Мама почти не подняла глаз от новых платьев Лили, которые аккуратно складывала.
— Для дома сойдёт.
— Но на бирке инициалы Лили.
— Ты старше, — ответила она тем самым терпеливым голосом, от которого я всегда чувствовала себя маленькой и лишней. — Ты должна понимать.
Эта фраза тянулась за мной всё детство, как тень.
«Ты старше. Ты должна понимать».
Я понимала очень многое.
Я понимала, что Лили обнимают, когда она плачет, а меня читают нотации. Я понимала, что её ошибки превращаются в смешные семейные истории, а мои — в доказательство того, что мне пора становиться ответственнее.
Я понимала, что когда приходили родственники, родители притягивали Лили к себе и называли её своей маленькой принцессой, а я стояла рядом и улыбалась, будто была случайным человеком в собственной жизни.
Самое болезненное было в том, что Лили радовалась всему этому, даже не понимая, как сильно ранит меня.
Да, она была избалованной. Но злой она не была.
Она могла ворваться ко мне в комнату с новой куклой или браслетом и воскликнуть:
— Мия, смотри, что папа мне купил!
Иногда мне хотелось ответить:
— Ну конечно купил.
Но вместо этого я улыбалась.
— Красиво, — говорила я.
И Лили, сияющая и совершенно ничего не подозревающая, радовалась так, будто я подарила ей целый мир.
Но чем старше я становилась, тем сильнее понимала: несправедливость была не самой странной частью нашей семьи.
Лили совсем не была похожа ни на маму, ни на папу.
У мамы были тёмные волосы, тёмные глаза и такое же сердцевидное лицо, какое я видела в зеркале каждый день. У папы были светло-серые глаза, песочные волосы и узкий подбородок — это тоже досталось мне. По мне сразу было видно, что я их дочь.
А вот Лили — нет.
У неё были рыжевато-каштановые волосы, которые на солнце отливали медью, зелёные глаза и веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Не те глаза. Не те волосы. Даже группа крови была другой.
Я узнала это только потому, что в 16 лет Лили заболела, и во время операции ей понадобилась кровь.
Всё началось с боли в животе. Она лежала, свернувшись на диване, прижимая руку к боку, а мама металась рядом.
— Больно, — прошептала Лили.
Папа уже схватил ключи.
— Едем в больницу.
В приёмном отделении всё смешалось: яркий свет, резкие голоса врачей и запах антисептика. Мама плакала в салфетку. Папа ходил туда-сюда так напряжённо, будто мог протоптать дорожку в полу.
— Она справится, — повторял он. — Она обязана справиться.
Я сидела в зоне ожидания, обхватив себя руками, и одновременно чувствовала страх и стыд. Страх — потому что Лили была моей сестрой. Стыд — потому что какая-то горькая часть меня думала: может, теперь родители наконец заметят и меня тоже?
А потом я услышала врачей в коридоре.
Я пошла за водой, когда их голоса заставили меня остановиться.
— Ей нужна кровь, — сказал один.
Другой ответил тише, но напряжённо:
— Ни один из родителей не подходит.
Коридор будто накренился.
После этого вокруг словно наступила тишина.
Я стояла, сжимая бумажный стаканчик так сильно, что он смялся в руке. Я не знала о группах крови всего, но понимала достаточно, чтобы почувствовать: что-то не так. Может, не невозможно. Может, не окончательно.
Но достаточно странно, чтобы взрослые замерли.
Когда я вернулась в зону ожидания, лицо мамы было белым. Папа сидел рядом, сцепив руки между коленями.
— Что случилось? — спросила я.