Человек у моей двери выглядел как неприятность — незнакомец с жесткими глазами и кривой улыбкой. Но когда он открыл рот, то не стал спрашивать дорогу или предлагать торговую сделку. Его слова заставили мою кровь похолодеть, а следующее требование изменило все.
Я как раз уложила нашего четырехлетнего ребенка на дневной сон, когда раздался звонок в дверь. Не вежливое «дзинь-дзинь», а агрессивное, настойчивое нажатие на кнопку. Такой звонок, который заставлял думать, что кто-то сообщает ужасные новости.
Я взяла с прилавка полотенце для посуды и вытерла руки, направляясь к двери. В голове мелькнула мысль: может, это курьер, который в бешенстве из-за пропавшей посылки. Но когда я распахнула дверь, меня встретил кто-то гораздо более тревожный.
Стоявший там мужчина выглядел грубовато, словно он десятилетиями бил по жизни голыми кулаками и чаще всего проигрывал. Лет 50, наверное, с сутулой осанкой и лицом, на котором уже несколько десятилетий не было солнцезащитного крема.
Его глаза обежали коридор, задержавшись на мраморном полу, люстре, тонких штрихах комфортной жизни. Затем его взгляд вернулся ко мне, и кривая улыбка расплылась по его обветренному лицу.
«Эмили, — сказал он, в его голосе странно смешались гравий и нервозность. «Это я. Твой отец».
Я моргнула. На секунду мне показалось, что я ослышалась. «Простите, что?»
Он переместил свой вес, явно наслаждаясь моим замешательством. «Твой отец», — повторил он, на этот раз громче, как будто это должно было донести до меня смысл сказанного. «Ты меня не узнаешь?»
«Нет», — категорично ответила я, ухватившись за край двери. «Не узнаю».
А я нет. У меня не было никаких воспоминаний об этом человеке, и все же его присутствие ощущалось как рука, открывающая шкаф, который я захлопнула много лет назад. Мой биологический отец был тенью, частью моего прошлого, которую я изо всех сил старалась забыть. И вот теперь он стоял на моем крыльце, самодовольный и незваный.
«Все в порядке», — сказал он, пожимая плечами. «Я здесь не для того, чтобы любезничать. Я здесь, чтобы потребовать то, что принадлежит мне».
У меня свело желудок. «О чем ты говоришь?»
«О половине», — сказал он. «Всего. Половина твоей жизни».
Его ухмылка расширилась. «Я слышал, ты хорошо себя чувствуешь. Очень хорошо. Хороший дом, хорошая машина. Замужем и с ребенком». Его взгляд метнулся к сверкающему обручальному кольцу на моем пальце. «Я подумал, что тебе пора поделиться богатством с человеком, благодаря которому все это стало возможным».
Я ошеломленно моргнула. «Простите?»
«Не прикидывайся дурочкой, — сказал он, прислонившись к дверному косяку, словно имел на это полное право. «Без меня тебя бы здесь не было. Тебя бы не усыновила эта твоя богатая семья. Я дал тебе этот шанс, отпустив тебя. А теперь пришло время расплатиться со мной. Я хочу пятьдесят процентов от всего, чем ты владеешь». Его рука резко взметнулась над входом. «Мне нравится этот особняк, в котором ты живешь».
Дерзость его слов ударила меня как пощечина. Мое сердце заколотилось, когда воспоминания, которые я давно похоронила, начали пробиваться обратно. Ночи в сиротском приюте под тонким, затертым одеялом, тускло освещенные залы, в которых всегда пахло пережаренной капустой. И отчаянная надежда на то, что каждый посетитель может оказаться тем, кто придет забрать меня домой.
Я сложила руки, пытаясь успокоиться. «Вы отказались от меня. Ты знаешь, каково мне было? Ты хоть представляешь…»
Он прервал меня, пренебрежительно махнув рукой. «Избавь меня от душещипательных историй. Сейчас у тебя все хорошо, не так ли? Вот что важно. И, кстати, не за что».
«Ты сумасшедший», — ответил я, мой голос дрожал. «Ты не можешь врываться в мою жизнь после двадцати пяти лет и требовать чего-то».
Прежде чем он успел ответить, выражение его лица изменилось. Ухмылка исчезла, а глаза расширились. На его лице промелькнуло замешательство — или это был страх, — когда он посмотрел мимо меня и перевел взгляд на что-то за моим плечом.
«Что это, черт возьми?» — пробормотал он, его голос был низким, но требовательным.
Я повернулась, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание.
В фойе со спокойной уверенностью человека, не терпящего глупостей, стоял мой муж Дэниел. В одной руке он держал планшет, в другой — любимого медвежонка нашего малыша. Его острые голубые глаза одним движением охватили всю сцену, ненадолго задержавшись на мне, а затем переключились на мужчину у двери.
Вид Дэниела, казалось, сдул дерзость, излучаемую моим биологическим отцом. Его ухмылка исчезла, сменившись неуверенностью.
«Кто это?» Дэниел спросил ровным, но защитным тоном.
«Мой биологический отец», — сказала я, почувствовав горький привкус во рту. Он считает, что я должна ему половину всего, что у меня есть, потому что он «отпустил меня».
Дэниел нахмурил брови и сжал челюсти, когда поставил планшет и чучело медведя на консольный столик. Затем он шагнул вперед, его широкая фигура заполнила дверной проем, словно щит. Воздух между двумя мужчинами был наэлектризован, напряжение ощутимо.